Колумнист «Сноба» Дмитрий Самойлов — о художнике Владимире Шинкареве, его сумрачном Петербурге и умной иронии.
Сейчас же о нём стали говорить как о создателе группы художников «Митьки» и как об одном из самых дорогих живописцев — его полотна продаются на западных аукционах за сотни тысяч в любой валюте, а теперь, наверное, ещё подорожают, как это принято в художественном мире.
Митьков Владимир Шинкарев придумал, работая в ленинградской котельной в 1984 году, он списал обобщённый образ со своего друга и собутыльника Дмитрия Шагина, воплотив в художественном тексте характерные черты персонажа — доброту, простоту, нехитрый юмор, самобытную речь, тягу к выпивке, само собой. Митёк в конце 80-х и начале 90-х был универсальным выразителем альтернативной манеры поведения и жизни — полностью лишённый всякого официоза, он, в то же время, отстоял от деструктивных течений. Он не был ни панком, ни бизнесменом, ни чиновником, ни политиком. Но и откровенными маргиналами Митьки себя тоже не мыслили. Главным их девизом было «Митьки никого не хотят победить». Это ловко, потому что попытка, как известно, первый шаг к провалу, а отказ от участия в соревновании — как раз выводит субъект за рамки необходимости побеждать. Универсальной митьковской реакцией на всякий внешний раздражитель и неизменно уместной репликой было классическое — «Дык, ёлы-палы», а обращение «браток», ещё не обременённое криминальным налётом, звучало почти ласково. Особый митьковский язык предполагал дополнительный слой доброты в любом высказывании. Например, название фильма Федерико Феллини по-митьковски звучало как «Кораблюшечка плывётушки». Это всё придумал Шинкарев, и он же от этого первый отказался. Когда движение Митьков стало коммерциализироваться и даже политизироваться, Шинкарев его покинул и позже говорил, что объединение художников не может существовать двадцать лет — это слишком долго. Митьками становились самые разные люди — концептуалисты, музыканты, литераторы. А основатель, который был, в первую очередь, живописцем, оттуда ушёл.
Шинкарев считал, что живопись важнее другого искусства, потому что она более уязвима. Потому и объединения художников недолговечны, что у каждого неизбежно есть свой вектор индивидуальности. И Шинкарев оставался живописцем всегда, хотя и признавал, что пластическое искусство мало кому интересно, а уж понимаемо совсем единицами. С этим он связывал засилье актуального искусства — кураторы и арт-критики стали важнее художников, говорил Шинкарев, потому что живописцу критик не нужен, а современный художник, перформансист или там инсталлятор, от куратора и критика зависит полностью.
Но сам он не прекращал писать никогда.
Я увидел его пейзажи по телевизору в начале нулевых и оторопел. Я знал о Шинкареве, знал о Митьках, читал его роман «Максим и Федор», но его пейзажи стали для меня открытием. Это не было изображением реальности, это будто бы и была сама реальность — настолько точно увиденное совпадало с внутренним ощущением и пониманием действительности. Сумрачный колорит петербургских улиц с мутным светом фонарей и автомобильных фар, нечёткими силуэтами домов и прохожих и очень точно переданным чувством одиночества. Одиночество в картинах Шинкарева не предполагает несчастья или покинутости, оно здесь означает скорее исключительность — только художник и только зритель видят этот мир так. Это их уникальная способность, которой они не делятся друг с другом, они вообще не знакомы, каждый сам по себе, но в этом они совпадают. Вязкие миражи Санкт-Петербурга, вызывающие болезненно-притягательную тревогу своей серой меланхоличностью и медитативной поэтикой.
Изгиб зимней реки в промзоне, чёрная скамейка на заснеженной набережной, гараж под фонарём, пустой троллейбус. Мы же видим то же самое, чувствуем что-то смутно и думаем, что это невыразимо. Но Шинкарев умел выразить именно это смутное — грустное и прекрасное.
Его последняя прижизненная выставка называлась «Жизнь удалась». Там было несколько его классических пейзажей и несколько в меру ироничных работ, где он изображал знаменитостей разного времени в наиболее значимый момент их биографии. Джон Кеннеди в кабриолете или «Битлз» на пешеходном переходе. Умная ирония Владимира Шинкарева будто бы противостоит циничной злобе модного постмодернизма. Вот мастер изобразил со спины французского писателя Луи-Фердинанда Селина и его сутулую собаку с белым носом. Это идеальное сочетание необязательного сюжета, сложной эмоции и высокого мастерства. И таких картин у Шинкарева очень много, каждая в своей видимой простоте несёт внутреннюю сложность гения, неисчерпаемый материал для переживаний.
Слабое утешение есть в том, что пропасть в культуре на месте Владимира Шинкарева можно попытаться закрыть его холстами.
Он никого не хотел победить, но эта жизнь совершенно точно удалась.