Философ Николай Герасимов — о том, чем русский анархизм отличается от любого другого, почему подлинный анархист должен бороться с ИИ и при чём тут хлысты и эсхатология.
Чем русский анархизм отличается от западного — прудоновского или штирнерианского?
Русский анархизм в целом устроен так же, как европейский, китайский или японский: у него есть своя специфика, но в то же время он глубоко универсален. Анархистская традиция органично сочетается с любой национальной культурой, несмотря на декларируемый в ней интернационализм. Анархизм — это не монолит, в нём всегда присутствует культурное своеобразие.
Если говорить о специфике именно русского анархизма, то он формировался в очень жёстких условиях. Его ключевые теоретики просто не могли свободно публиковаться на территории Российской империи. Чтобы писать, издавать книги и организовывать движение, им приходилось эмигрировать. Некоторые исследователи даже утверждают, что Бакунин, Кропоткин и Эмма Гольдман стали анархистами только благодаря переезду в Европу и США, где они «вдохнули воздух свободы», которого не было в России XIX века. По этой логике их можно было бы назвать скорее западными интеллектуалами русского происхождения.
Но я полагаю, что их анархизм укоренён гораздо глубже. Прежде чем опубликовать свои первые труды, и Бакунин, и Кропоткин, и Гольдман прошли сложнейший духовный путь именно внутри Российской империи.
Когда возник именно русский анархизм?
Точкой отсчёта можно считать фигуру Бакунина, именно он внёс самый весомый вклад в мировую анархистскую теорию (при всём уважении к Прудону и Штирнеру). Но полноценное политическое и культурное рождение русского анархизма произошло позже — на рубеже XIX и XX веков. Это случилось, когда Кропоткин со своими соратниками начал издавать в эмиграции теоретические труды на русском языке, сделав идеи анархизма доступными для русскоязычного читателя как за границей, так и внутри самой Российской империи.
Формирование русского анархизма как самостоятельного направления стало возможным лишь после создания полноценной русскоязычной среды и начала широкого распространения анархистских текстов внутри страны.
Русская анархистская мысль опиралась в первую очередь на идеализацию крестьянской поземельной общины — или на какие-то специфические проявления искусства и религии?
Я бы не стал сводить специфику русского анархизма к «вере в крестьянскую низовую самоорганизацию». Это второстепенный аспект. Главная особенность русского анархизма на рубеже XIX–XX веков — в том, что он совпал с бурным развитием отечественной культуры и стал самым интеллектуально насыщенным направлением в анархизме того времени.
К этому приложил руку и сам Бакунин: на рубеже веков его наследие начали активно переосмыслять. В его трудах внезапно обнаружили философский иррационализм, мистицизм и богоборческий пафос. В результате в русском анархизме возникло огромное разнообразие течений, которого не наблюдалось в Европе или США. Появились мистический анархизм, анархо-биокосмизм, анархо-феминизм (в лице Эммы Гольдман), христианский анархизм, который сопрягал радикадизм Бакунина с толстовской критикой государства и цивилизации…
И это только вершина айсберга. Существовали также пананархизм братьев Гординых и неонигилизм Андрея Андреева. Георгий Чулков и Вячеслав Иванов изобрели мистический анархизм, соединив его с символизмом. Другие течения смыкались с биокосмизмом и авангардистскими идеями поэтов Александра Святогора и Александра Ярославского. Поэтому русский анархизм — это прежде всего явление, возникшее благодаря сопряжению свободомыслия с культурой, наукой и искусством. И всё это происходило вопреки небывалому аппарату цензуры и политических репрессий.
Идеи Бакунина можно считать радикальным изводом славянофильства, верой в «особый путь» русского народа и его врождённый антигосударственный инстинкт?
Я с этим не согласен. Да, Бакунин много общался со славянофилами, да, у Бакунина была идея панславизма, да, Бакунин много говорил о судьбе славянских народов. Он не отделял себя от России. Но объединяя славянские народы, которые так или иначе оказывались в сфере интересов Российской империи, он использовал это сплочение по культурно-языковому признаку как эффективный инструмент для разрушения империи — универсалистской унифицированной структуры, навязывающей всем «единственно правильный» порядок.
Современные националисты иногда пытаются представить Бакунина как своего единомышленника, боровшегося против универсализма ради свободы славян. Но это в корне неверно. Бакунин полагал, что мир должен развиваться по принципу федеративных или, в идеале, конфедеративных структур. Да, на первом этапе языковые группы и этносы обязаны освободиться от имперских оков. Но он никогда не призывал к созданию обособленных национальных государства на основе этнического принципа. Напротив, это была попытка объединить разные народы так, чтобы избежать возникновения как новых империй, так и замкнутых национальных государств.
Именно в сочетании федерализма и культурного многообразия Бакунин находил баланс: люди сохраняют свою культуру, но при этом остаются открытыми для диалога с другими.
Бакунин ставил знак равенства между религиозным авторитетом и государственной тиранией. Почему для русского анархизма было принципиально важно не просто отделение церкви, а радикальный антитеизм?
Стоит сразу заметить: Бакунин не был банальным атеистом. Он выступал радикально против формального, поверхностного безбожия, когда человек просто декларирует, что Бога нет, и закрывает для себя эту тему. Одна из его рукописей, посвящённая «божественному призраку», как раз об этом: чтобы всерьез прийти к мысли об отсутствии Бога, необходимо максимально глубоко погрузиться в религиозную литературу и много размышлять.
В философии Бакунина политическое и религиозное сопряжены самым тесным образом. И ему было крайне важно вскрыть управленческую функцию сакрального внутри политической системы и эмансипировать, извлечь это сакральное из властных уз. Бакунин органически ненавидел жёсткие схемы, формулы и законченные структуры. Он понимал, что священное, попадая в рамки государственной системы, неизбежно перерождается в инструмент насилия. Поэтому, с точки зрения Бакунина, простое разрушение государственных институтов не принесёт свободы, если одновременно не произойдёт освобождение и переосмысление самого сакрального. Именно поэтому некоторые современные христианские анархисты говорят о Бакунине как об атеисте, который на самом деле пытался «освободить Бога» от власти формальных структур.
Парадоксальным образом, оставаясь на радикальных позициях, Бакунин открыл дверь для будущей «теологии освобождения» (где Христос осмысляется как революционер-освободитель) и для христианского анархизма. Бакунин утверждал, что сакральное, запертое в стенах исторической церкви (именно церкви как института, а не мистического Тела Христова), неизбежно погибает, превращаясь в сухую, мёртвую формулу. Сам же Бакунин был глашатаем живой, бьющей через край жизни.
Насколько идеи русского анархизма подпитывались традициями народных сект — хлыстов, духоборов? Есть ли связь между бакунинским «отрицанием мира сего» и эсхатологическими ожиданиями русского крестьянства?
Традиции русских религиозных сект — хлыстов и духоборов — безусловно, оказали прямое влияние на отечественный анархизм. Их вполне можно охарактеризовать как проявление протоанархизма. В России народные еретические движения всегда представляли собой мощную духовную и интеллектуальную традицию, подпитывавшую либертарную мысль. Сюда же стоит отнести и ересь Феодосия Косого — удивительное явление XVI века, при знакомстве с идеями которого понимаешь: перед нами настоящий анархизм до анархизма.
Но связь бакунизма с эсхатологическими настроениями русского крестьянства если и существовала, то была скорее косвенной. Философия Бакунина — это не пассивное предчувствие того, что «всё скоро закончится». Бакунин всегда устремлён в будущее: он пытается его спрогнозировать и определённым образом организовать.
Бакунин известен не только своими революционными идеями, но и бурными личными отношениями. Он сам не страдал от социальных норм, которые отрицал в своей «свободной любви»?
Не хотелось бы слишком глубоко погружаться в личную жизнь Бакунина — это далеко не самое важное в его фигуре, но обойти эту тему вниманием тоже нельзя. Я бы хотел сконцентрироваться на одной важной черте его психологического портрета. У Бакунина, как бы мы сейчас сказали, было очень плохо с личными границами. Он резко вторгался в личные отношения других людей, даже когда его об этом совершенно не просили.
Яркий пример — его сёстры. Бакунин активно раздавал им советы, возмущался их выбором и порой принципиально влиял на их решения о замужестве и обустройстве личной жизни. Похожим образом он вёл себя и со своими друзьями.
Для Бакунина в принципе не существовало деления на «своё» и «чужое»?
Да. Если Макс Штирнер — это абсолютный апологет эгоцентризма («есть Я, а всё, что мной не является, меня мало интересует»), то Бакунина интересовало абсолютно всё и одновременно. С одной стороны, он бесконечно рефлексировал по поводу собственных чувств, мыслей и страданий, с другой — столь же глубоко переживал политические события и оценивал благоразумие людей из своего близкого окружения.
Что касается его личных страданий, они, возможно, были схожи с переживаниями Эммы Гольдман, которая тоже исповедовала свободную любовь. Для Бакунина это не было мелкой бытовой драмой. Его страдания служили бесконечным источником для творческой работы и легко конвертировались в созидательную революционную энергию.
Ещё одно важное обстоятельство: на протяжении жизни Бакунин был очень разным. Был Бакунин-романтик, увлечённый немецкой классической философией. Был Бакунин — сторонник естественно-научного метода. Был Бакунин-социалист. И, наконец, был Бакунин — революционный анархист. Всё это уживалось в одном человеке, но раскрывалось на разных этапах его биографии. Чтобы детально проследить эти трансформации, нужно глубоко изучать его переписку. Но главное остаётся неизменным: для него не существовало границ между его внутренним миром и внешней вселенной, и все свои переживания он умел превращать в действие.
Долгие годы Бакунин провёл в австрийских и русских крепостях. Что он делал в заключении? Сложно представить, что такой пассионарий не нашел способа вести революционную борьбу из-за решётки.
На тот момент Бакунина волновала не столько революционная деятельность, сколько способ собственной казни: ему было важно, чтобы его расстреляли, а не повесили. Напомню, что к тому времени он был дважды приговорён к смертной казни в разных странах.
После провала Дрезденского восстания, когда Бакунин оказался за решёткой, события развивались стремительно. Многие европейские государства были крайне заинтересованы в его выдаче, так как он успел поучаствовать в мятежах и революционном движении практически по всей Европе. Постоянные переводы из одной тюрьмы в другую и экстрадиции из страны в страну не оставляли места для привычной политической работы.
Ситуация изменилась лишь тогда, когда Бакунин оказался в России, в Шлиссельбургской крепости. Там он был прикован цепями, и Николай I предложил ему написать «Исповедь». Бакунин понимал, что имеет дело с хитрым и расчётливым монархом, поэтому он мастерски соединил жанр псевдопокаяния с завуалированной агитацией самого Николая I.
В тексте «Исповеди» есть фрагменты, где Бакунин формально признаётся в антигосударственных преступлениях, но делает это настолько страстно, рисуя образ человека максимально свободного и творческого, что это не могло не произвести впечатления. Он так описывал свои связи по всему миру, что Николай I невольно задумался: а нельзя ли использовать Бакунина как инструмент в российской внешней политике? Полагаю, Бакунин именно этого и добивался.
Его побег из сибирской ссылки через Японию и Америку — готовый авантюрный роман. Как это вообще происходило, как ему это удалось?
После смерти Николая I наступает ранняя эпоха правления Александра II — период относительной либерализации общества. Бакунина переводят из крепости в Сибирь на поселение, где в этот момент царит атмосфера предвкушения перемен и будущих реформ. Сам Бакунин поначалу разделяет эти надежды. Поскольку он был потомственным дворянином и фигурой мирового масштаба, сибирские чиновники и бюрократы не видели в нём опасного каторжника. Он свободно с ними общался. Казалось, Бакунин искренне поверил, что жизнь в стране вот-вот изменится к лучшему.
Тут происходит ещё одно важное событие — Бакунин решает жениться. Местная администрация окончательно успокаивается, полагая, что бунтовщик остепенился и теперь свяжет свою жизнь с Сибирью. Однако вскоре Бакунин разочаровывается в реформистском курсе Александра II, возвращается к радикальным идеям и понимает, что из ссылки нужно бежать.
Он предлагает организовать торговую экспедицию по Амуру, до Николаевска-на-Амуре. Администрация, доверявшая ему, даёт разрешение на эту поездку на восток. Но в ходе экспедиции, что называется, «отряд не заметил потери бойца»: Бакунин просто исчезает из поля зрения сопровождающих. С Дальнего Востока он нелегально пробирается в трюм корабля, идущего в Японию. Там он проводит совсем мало времени, лихорадочно разыскивая судно до Америки. Ему невероятно везёт: даже столкнувшись в Японии с российским консулом, Бакунин умудряется заговорить ему зубы и нелегально отплывает на корабле в Соединённые Штаты.
Оказавшись на Западном побережье США, он преодолевает огромный путь через всю страну на Восточное побережье. Оттуда он целенаправленно ищет корабль до Лондона, поскольку его главной целью был Александр Герцен — давний друг, обладавший ресурсами и возможностями помочь Бакунину мгновенно вернуться в гущу европейской революционной политики. И этот план полностью удаётся.
Историки до конца не знают всех деталей побега: с кем именно он договаривался и кто помогал ему на разных этапах. В этой одиссее слишком много белых пятен. И это применимо к фигуре Бакунина в целом: мы знаем о нём вроде бы очень много, но всё еще слишком мало для того, чтобы написать его подробную биографию.
Какие элементы бакунинской критики государства остаются актуальными в эпоху цифрового контроля и глобальных корпораций? Жив ли вообще «русский анархизм» как метод мышления, и если да, то в каких формах?
Ключевая идея Бакунина заключается в том, что власть и государство не локализованы в одном месте, а растворены во всех институтах: социальных, экономических и духовных. Государство, капитал и производители культурных норм образуют единую систему угнетения. Сегодня мы видим, что транснациональные корпорации и государства могут конфликтовать, но в конечном итоге они всегда выступают союзниками. Поэтому противопоставлять их друг другу — например, считать корпорации «прогрессивными», а государство «реакционным» — в корне неверно. Этот комплексный, интегральный взгляд Бакунина сегодня актуален как никогда.
Бакунинская критика представительства бьёт и по современной слепой вере в технологии и искусственный интеллект. Делегирование человеческой свободы любому абстрактному агенту — будь то учёные, политики, духовенство или алгоритмы ИИ — для Бакунина чудовищно. Потому что вся цифровая система контроля находится в руках узкой социальной группы, отстаивающей свои финансовые и политические интересы. Свобода возможна только через прямую самоорганизацию общества. Точно так же сегодня политики и медиаперсоны часто вещают от лица угнетённых, защищая при этом исключительно свои собственные интересы.
А могут ли сейчас анархические практики быть использованы самим истеблишментом для укрепления своей власти?
Многие анархические практики уже давно интегрированы в современные корпоративные структуры. Классический пример — мозговой штурм. Это чисто либертарный метод коллективного принятия решений, который активно использовался ещё на рубеже XIX–XX веков. Это касается и государственного устройства. Идея федеративной организации общества наглядно воплощена в Европе — особенно в странах Скандинавии и в конфедеративной Швейцарии.
Кроме того, анархистская критика государства и капитала служит ценным предупреждением для современных политиков и чиновников. Анализируя историю протестных движений вековой давности, власть может прогнозировать поведение современных левых и либертарных групп, их риторику и реакцию общества, чтобы превентивно реагировать на социальные вызовы.
Наконец, анархистские идеи сегодня успешно симулируются и коммерциализируются. Яркий пример — так называемая цифровая «прямая демократия». Гражданам предлагают голосовать за чиновников или принимать локальные решения через государственные интернет-порталы, создавая иллюзию соучастия и низовой инициативы. Однако за этим удобным фасадом скрывается главное: обычные люди не контролируют сам алгоритм, не участвовали в создании этой цифровой платформы и не знают, как она устроена изнутри. Внешне это выглядит как торжество анархических принципов, но на деле остаётся лишь технологичной формой прежнего иерархического контроля.
Фото спикера: Ангелина Невская