В новой книге «Критика искусственного разума» заведующий кафедрой философской антропологии МГУ, доктор философских наук Фёдор Гиренок предлагает радикальный взгляд на природу сознания. По его мнению, человек отличается от машины не интеллектом, а способностью переживать собственную смертность, создавать образы и галлюцинировать. Философ Артём Наливалкин разбирает эту книгу и объясняет, почему главный вопрос эпохи ИИ на самом деле звучит иначе: что делает человеком нас самих?
После прочтения книги Фёдора Гиренка «Критика искусственного разума» я закрыл её с ощущением, будто меня выдернули из уютного кресла технооптимизма и поставили перед фактом: сознание, оказывается, не имеет к интеллекту почти никакого отношения. Это галлюцинация. Хорошо организованная, культурно обжитая, передающаяся через тысячелетия галлюцинация. И если ты её не чувствуешь, то ты ещё не совсем человек.
Фёдор Гиренок с первых страниц отказывается играть в догонялки с нейробиологами. Он просто говорит: сознание — это не электричество, не нейросеть и даже не сложный алгоритм. Это то, что случилось с нами в результате «взрыва галлюцинаций» в позднем палеолите. Не эволюция подарила нам разум, а какая-то антропологическая сингулярность, которую не выведешь из обезьяньих повадок. Животные обладают органическим интеллектом, встроенной в инстинкт навигацией по миру цвета, звука, запаха. А у человека открылось шестое чувство — тот самый «второй сенсориум», способный «отрывать» цвет от предмета, звук от вещи и творить образ. Образ же — это не калька с реальности, а её удвоение, преобразование. И вот это, по Гиренку, и есть сознание: не функция мозга, а навигация в мире образов. Интеллект лишь приложение, обслуживающее знаковые системы. Отсюда дерзкий тезис: человек — существо мыслящее, но неразумное. Мы галлюцинируем реальность, а не обсчитываем её.
Этот ход переворачивает спор об искусственном интеллекте с ног на голову. Мы привыкли думать, что машина когда-то дорастёт до сознания, если нарастит объём вычислений. Фёдор Гиренок же спокойно отвечает: «Для того, чтобы искусственный интеллект написал ноктюрны в стиле Шопена, нужен Шопен, а чтобы написал картины в стиле Репина, нужен Репин». Искусственный интеллект — симулякр, комбинатор уже созданного, он не творит образ, а пересобирает знаки. Почему? Потому что он не галлюцинирует. Он не просыпается в холодном поту от осознания собственной смертности. И здесь у Гиренка самый красивый и страшный аргумент: сознание — это «не разум жизни человека, а врата его смерти».
Гиренок разбирает эпос о Гильгамеше: дикий Энкиду, слитый с природой, был бессмертен, пока не обрёл разум через встречу с женщиной — и тут же стал смертным. Сознание рождается из трещины, из осознания конечности. Искусственный интеллект, которому неведом ужас небытия, никогда не войдёт в эту трещину. Мы пытаемся делегировать алгоритму нашу тревогу выбора, нашу экзистенциальную тошноту, а на деле просто прячемся от собственной субъектности.
Субъективность, настаивает философ, объективна. Галлюцинация и есть реальность, тождество бытия и мысли. В этом пункте он бьёт и по апологетам сильного искусственного интеллекта, и по нейробиологам, которые ищут сознание в электрических сполохах мозга.
Знаменитый пассаж с лягушкой: с точки зрения термодинамики, живое не отличить от неживого. Так и сознание не поймать скальпелем и томографом.
Конечно, Гиренок здесь не ведёт честного диалога с Чалмерсом или Анилом Сетом, он их упоминает и почти сразу оставляет в стороне, называя сам подход ошибочным. Признаюсь, в этот момент мне немного обидно: хочется увидеть не просто ярлык «ошибки», а настоящее столкновение аргументов, въедливый разбор, от которого философия только выигрывает. Но Фёдор Иванович, кажется, сознательно избегает этой драки. Это скорее философский манифест, чем академический спор: Кант, Хайдеггер, Юнг соединяются в одном котле — и на выходе получается не система, а огненная речь.
Там, где профессор совсем перестаёт осторожничать, рождается его культурный разлом: Запад — симуляция, работа с уже бывшим; Россия — галлюцинация, творчество из ничего. Искусственный интеллект, как дитя западной культуры, обречён перебирать формы и, по мысли автора, никогда не породит «Чёрный квадрат» Казимира Малевича, который не выводим из предыдущей живописи.
Звучит красиво, почти поэтически, но внутри меня что-то сопротивляется. Я не уверен, что Иероним Босх или дадаисты согласились бы с тем, что галлюцинация — исключительно русская привилегия. Да и сам модернизм вырос вовсе не на русской почве. Скорее, это эффектный полемический жест, который будит мысль, но вряд ли выдерживает строгую проверку.
Однако главное, в чём я с Фёдором Гиренком абсолютно согласен, — это то, что разговоры об искусственном интеллекте стали формой бегства от себя. Мы спрашиваем: «Может ли машина мыслить?», а на самом деле вопрошаем: «Могу ли я больше не мыслить, не выбирать, не умирать?» Современный человек мыслит промптами, а не образами, и в этом — тихая катастрофа. Автор пугает не восстанием машин, а тем, что мы сами с радостью станем алгоритмами. И здесь рождается вопрос, который книга не снимает, а, скорее, обостряет: если галлюцинация — это творчество из ничего, то является ли, скажем, математическая интуиция галлюцинацией? Научное открытие — оно тоже из «взрыва галлюцинаций» или всё-таки из расчёта? Фёдор Иванович оставляет эту дверь приоткрытой, и, честно говоря, хочется в неё войти, но уже с другими книгами.
Презентация книги «Критика искусственного разума» Фёдора Гиренка прошла в философском клубе Quercus.