Для съёмок в «Заложнике» Максим Матвеев примерял накладную бороду в заброшенной казарме, а к своему возвращению в театр до сих пор привыкает петь. В летнем номере «Сноба» узнали у актера, как он «пробует» режиссёров, почему так часто спасает «экранных» сестёр и зачем ему понадобился собственный ювелирный бренд.
Максим, скажи честно: ты в заложниках у «Кинопоиска»?
(смеётся) Нет, заложником я себя не ощущаю. Скорее соучастником — и партнёром.
Расскажи, как ты оказался в «Заложнике».
«Впрыгнуть» в историю с «Заложником» мы впервые попробовали шесть лет назад, во время съёмок «Шерлока в России». Александра Ремизова пришла с этой идеей, и мы решили сделать тизер. Мне нужно было изобразить человека, прошедшего через какие-то сложные жизненные перипетии, оказавшегося в плену. И у него должна была быть борода. Но у Шерлока бороды не было…
Пришлось наклеивать?
Да, во время перерыва от основных съемок попросили гримера сделать постиж. Мне наклеили большую бороду, парик, одели меня в какое-то балахонистое тряпьё, его нам подобрал костюмер. Снимали тогда в Кронштадте, там были заброшенные казармы, очень фактурные, и в один из перерывов мы записали небольшой фрагмент того, что потом стало «Заложником».
Как тебе тогда ставили задачу?
Мой герой, человек достаточно обеспеченный, попал в плен: его взяли в заложники. На тот момент мы ещё не знали, как эта история будет развиваться, но обстоятельства и некоторые художественные решения пришли уже тогда. Например, меня снимали «через» ноги человека, который моего героя держит в плену. Фотографии с тех съемок недавно выкладывали, и я увидел, что мизансцена с тех первых проб в сериале повторена. Ну, с поправкой на другую локацию. За эти шесть лет «Заложник» почти не изменился.
Почему «почти»?
Сначала у моего героя не было сестры, которую похищают.
На твоей странице в «Кинопоиске» уже обозначена будущая роль в сериале «Пранкер» — и там у тебя тоже воруют сестру. Это что такое началось?
(смеётся) Я об этом не думал. Мне просто любопытно разбираться во взаимоотношениях персонажей, когда они не завязаны на любви и сексе. Очень интересно исследовать эту родственность. И в «Пранкере», мне кажется, это тоже получилось сделать. Фабулы в целом могут быть похожи: для меня главное, чтобы задачи, характеры и темы моих персонажей были разными.
В «Заложнике» эта тема — взросление?
В том числе. Меня заинтересовал процесс, когда тот комфорт, к которому мы привыкли, и те амбиции, которыми мы наполняем свою жизнь, по какой-то причине перестают иметь цену. И есть часть мира, где всё это в принципе не имеет веса. Интересно проследить за человеком из нашего окружения, который попадает в «те» обстоятельства: когда у него отнимают почти всё, что для него дорого. Что должно произойти, чтобы такой человек сохранил себя, своё ментальное здоровье? Да и физическое тоже. Какие новые ориентиры он для себя найдет, исходя из этих новых обстоятельств? Не самый комфортный вопрос. Мы боимся на эту тему думать.
На что ты оглядывался, когда придумывал своего «заложника»?
Я вспоминал «Кавказского пленника», фильм с Бодровым и Меньшиковым. Вспоминал, но ни в коем случае не смотрел, чтобы не попасть под влияние. Когда я его впервые увидел, он произвел сильнейшее впечатление. И очень трушно смотрится до сих пор. Просто я слишком «цепкий»: могу начать перефразировать то, что вижу, зеркалить артистов, а это нехорошо. Решил «поиграться» самостоятельно.
Меня позабавила сцена, где твой герой, «взрослея», удаляет Warface. Тебя на съемках заставляли играть в Warface?
Не заставляли. Всё-таки это кино не про геймера, да и я в свое время уже наигрался. И в «Заложнике», кстати, другая игра была изначально.
Call of Duty?
Что-то вроде, да. В игру я глубоко не погружался. Эта сцена же имеет символическое значение: удаляя Warface, мой герой прерывает взаимодействие со своим прежним, привычным миром, которое он осуществлял через чат игры. И для него это очень серьёзное решение.
После ухода из театра ты говорил, что кино заменило сцену благодаря ролям, которые предлагают играть. А теперь ты возвращаешься в театр. Все-таки надоело спасать сестру?
(смеётся) Не сказал бы, что надоело, но, наверное, такая взаимосвязь есть. Я просто дождался того материала, который был мне необходим. И творчески, и человечески.
Что за материал?
«Трёхгрошовая опера» Бертольта Брехта. Очень насущная вещь. Брехт это писал о пороках общества, в котором сам тогда находился, но у подобных классических произведений есть прекрасное свойство — оставаться актуальными всегда. Здесь именно такой случай. Злободневно, провокативно — и ни одного положительного персонажа.
Кто ставит?
Евгений Писарев, это его давнишняя мечта: «Трёхгрошовую оперу» впервые в России поставили на сцене Камерного театра, предшественника Театра имени Пушкина, и вот теперь она вернётся на Тверской бульвар. У нас уже прошел 10-дневный блок репетиций, летом будет ещё один, а потом с августа по вторую половину сентября уже плотно займемся выпуском. Это, кроме прочего, музыкальная история: только там не песни, а «зонги», как Брехт их назвал.
Легко было запеть?
Первое время я чувствовал чисто физическое сопротивление. Я же никогда не занимался вокалом, не пользовался этим средством выразительности…
А в «Стилягах»?
Там, если правильно помню, был микс: где-то пел я, где-то не я. Но это всё равно другая история. Режим вокального существования на сцене совсем иной. Это целая отдельная сфера, которая мне, честно говоря, не очень близка. По крайней мере, была. И до сих пор мне трудно представить, чтобы я прямо сейчас, например, встал перед тобой и сказал: «Да ну его, этот разговор. Давай я тебе лучше спою!»
Тема этого номера «Сноба» — «прогресс». Пытался понять когда-нибудь, как тебя (как актера) воспринимали раньше — и как стали воспринимать сейчас?
Сперва это всё равно было попадание в амплуа: герой-любовник, симпатичный парень, который может сыграть (плюс-минус) романтически-комедийную структуру.
Потом уже я стал часто сниматься в студенческих короткометражках, где обстоятельства не так сковывали, можно было предложить свое видение персонажа. Специально старался пробовать то, чего мне индустрия не предлагала. А потом, слава Богу — или прозорливости режиссёра, появился качественно другой материал, который мне подарил совершенно другую характерность, новые задачи…
Это после работы с Тодоровским?
Тодоровский был первым, да. С ним я кайфовал — от сложности процесса, от профессионализма режиссёра и всех причастных. А вот после «Стиляг» было самое сложное время, потому что предлагать стали…
То же самое?
Но «меньше» по масштабу и смыслу. И в какой-то момент я поверил, что других предложений больше не будет. Цеплялся за плюс-минус хорошие роли из того, что всё-таки приходило: в основном это была какая-то сериальная, любовная история. А потом вдруг «раз» — и бандитская. Вроде бы и другую сторону можно показать, а играть просили всё равно то же самое. И я в этом смысле понимаю индустрию того времени: людям нужны были гарантии. Никто не хотел рисковать. Потом появился интернет — и всё изменилось.
Каким образом?
Амплуа стали стираться. С обилием информации пришло понимание, что человек с определённой внешностью может играть разные характеры. Примеры были прямо перед глазами, можно было найти и посмотреть. Стали предлагать другой материал: маньяков, скажем. Таких персонажей, которые психически неустойчивы, нестабильны. Тот же Ставрогин прекрасный. Чтобы его сыграть, я ездил в Белые Столбы, общался с людьми, подверженными определённым заболеваниям. Мне начали открываться новые грани меня самого. Обилие информации уже не давало индустрии застаиваться, застревать в своих паттернах и не обновлять их. Зрителю нужны были новые сюжеты — и новые герои.
Но интернет многое и «перекодировал». Сыграл ты Ставрогина в «Бесах», а теперь ваш с Шагиным «броманс» оттуда — материал для пикантных шортсов.
Мне они попадались, да. Но это же не интернет придумал: Достоевский намеренно создал между ними очень странные, созависимые отношения…
То есть шортсы по «Бесам» одобряем?
Да ради бога, конечно. Общество всегда по-своему «переваривает», переосмысливает тот или иной материал. Здорово, что к нему до сих пор обращаются. Мысли, заложенные в «Бесах», будут осмыслены даже тем зрителем, который все это смотрит с другими целями.
Ты принципиально не «параллелишь» съёмки — и «Заложник» ждал своего момента не один год. А было такое, чтобы тебя не «дождались»?
Было, наверное. Но я себя каждый раз убеждаю, что если не согласился, то и правильно сделал (смеётся). Хотя какие-то сожаления на первом этапе, конечно, случаются.
О чём последнем ты так «сожалел»?
Не буду называть проект, но это была желаемая роль, которую я хотел сыграть ещё очень давно. По неизвестным мне причинам мою кандидатуру сняли, хотя пробы прошли очень хорошо и продюсеры мне сказали, что я утвержден. Было очень обидно. После двух месяцев плотной психотерапии вроде бы отпустило.
В 2009 году ты сказал, что хочешь «стать эксклюзивным в своей профессии». Получилось?
В какой-то степени да. Я никогда не беру параллельные проекты, какими бы творчески интересными они ни были. В моём понимании так честно: по отношению к проекту, к режиссёру, зрителю и самому себе. Для тех проектов, которые выбираю, я очень тщательно делаю всю подготовительную работу, на площадке стараюсь выкладываться, не отвлекаясь ни на что больше. Это в моем понимании и есть «эксклюзивность»: я только ваш. Активным образом мне интересны только вы.
Но это же и про самоотдачу?
Конечно, да. Если взять тот же проект «Заложник», я очень не люблю клеить постиж. Мне кажется, что это самая крайняя мера. Человек попадает в плен, остается там долгое время — мы должны это физически изобразить. Поэтому я более чем за полгода до съемок начал отпускать бороду. И тут мне сказали: «Окей, но ты такой в конце. А начало мы как снимать будем?». К счастью, получилось убедить Сашу Ремизову (шоураннера — Прим. ред.) пройти этот путь от конца к началу, подбривая меня потихоньку.
Сегодня ты можешь «провалить» пробу?
Со своей стороны я сделаю всё возможное, но обстоятельства складываются по-разному. Раньше такое могло случиться в силу волнения. И наоборот: на «Стиляг» я шёл пробоваться с ощущением, что у меня точно не получится, и это помогло расслабиться. До такой степени убедил себя, что ничего не выйдет, что дали роль. До этого к Шахназарову я не был утверждён во «Всадника по имени Смерть», хотя пробы были очень серьёзные. К Учителю пробовался на «Прогулку», но это было еще в Саратове, в студенчестве.
На роль Цыганова?
Наверное, да. Когда я шёл к Валерию Петровичу, у меня за плечами уже был солидный ряд неудач, которые меня так сильно дестабилизировали, что перестало быть страшно. Мне потом Андрей Игоревич Малюков, режиссёр («Мосгаз»), сказал на эту тему хорошую фразу: «Иди на пробы, пробуя режиссёра».
Чтобы уравновесить силы?
Да, да. И я сейчас, выбирая материал, вынося финальное решение о своем участии, стараюсь руководствоваться этим правилом. Если материал прекрасный и роль мне очень нравится, но с командой не получается найти общий язык (такое может быть, увы), это будет ад. Лучше отказаться. Потому что зритель обязательно почувствует, если актёр работал без удовольствия. Об этом нужно думать, принимая решения.
Совпадение требуется, конечно.
И ты всю жизнь его ждёшь, потому что такие совпадения и дают ощущение перспективы, совместной работы. Первый такой «мэтч» после Тодоровского у меня произошёл с шоураннером Сашей Ремизовой. С тех пор, как я был утвержден на роль Стрелецкого, и до сегодняшнего дня он так и длится. Мне до сих пор сложно понять, почему она вообще меня согласовала. Саша говорила, что просто увидела, как мне это нужно. Хотя на тот момент мы пересекались только на «Августе восьмого».
Она там тебя нашла?
В том-то и дело! Я же в тот момент совсем в другой кондиции был. И уже после первого «Триггера» мне сама Саша стала предлагать роли, которые ломают уже этот новый стереотип обо мне. У неё в этом смысле очень редкое видение.
«Стиляг» недавно прокатывали повторно, и это уже очевидно культовое кино. Думаешь, через 20 лет мы будем так же вспоминать «Триггер»?
Спрогнозировать сложно. «Стиляги» в 2007 году смотрелись кайфово в плане новизны материала. Это был первый за долгое время музыкальный фильм такой выразительности, с настолько мощной командой артистов, с которыми мне повезло поработать: и Олег Иванович (Янковский), и Сергей Леонидович (Гармаш). Уже тогда это производило ощущение чуда. Но было ли тогда ясно, что это культовое кино?
«Стиляги» точно были событием. Такую большую ансамблевую историю уже трудно себе представить — во многом потому, что сериалы «победили».
Со «Стилягами» просто всё совпало: индустрия тогда позволяла работать в другом темпе, сам Валерий Петрович был в активной режиссёрской фазе, умел объединять людей вокруг своих проектов — находил единомышленников и держался за них. У нас же образовался простой на «Стилягах», когда получившаяся музыка сначала не устроила команду, и фильм отложили почти на год. За это время Валерий Петрович снял нас в «Тисках»: эта история возникла в том числе и для того, чтобы молодые артисты не разбежались и настроились друг на друга уже на съёмочной площадке. Получилось бы сегодня так сделать? Не уверен, что люди вообще согласились бы сидеть и ждать.
Теперь о неожиданном: ты открываешь ювелирный бренд!
Да, я и сам не ожидал. До сих пор на результаты этой новой работы смотрю с удивлением и не понимаю, как мы «до этого дошли». И тем не менее, уже летом откроется бренд ювелирных украшений «МИКС». Эта сфера меня интересовала достаточно давно, и я часто старался использовать разные ювелирные «артефакты» для создания каких-то своих образов — конечно, не только на экране. Тогда и задумался, что заставляет нас не снимать те или иные украшения, возвращаться к ним…
И что же?
Я думаю, что смыслы, которыми мы эти предметы наделяем. Они и превращают украшение в «артефакт», в амулет, наделяют его символической ценностью.
«Сентиментальной», как у Триера.
Или так, да. Поняв это, я для себя начал рисовать украшения, и у меня их нарисовалась большая тетрадь. Я с детства любил рисовать и делал это… ну, не скажу, что хорошо, но усидчиво: использовал этот процесс как своего рода медитацию. К счастью, из художественной школы что-то ещё осталось в памяти, я всегда хорошо чертил, даже занимал места на олимпиаде по черчению…
Всю жизнь к этому шел!
Я просто всегда любил делать что-то своими руками: игрушки для детей из дерева в том числе. Радостью создания чего-то нового и захотелось поделиться с миром. Точнее, с тетрадью. Потом уже мои наброски увидела Ксения Дремова, моя коллега, с которой мы знакомы еще со времен моей работы в детской клинической больнице (Максим — один из основателей и участников проекта «Доктор Клоун»). Она, на мой взгляд, уникальный PR-продюсер, PR-стратег. Собственно, её усилиями мы и стали двигаться к реализации моей идеи с украшениями, хотя об этой сфере ничего не знали. Но это нам и помогло: не было причин испугаться и не делать.
Смыслы у нас уже были, оставалось изучить технологию. Мы объездили много производств по всей России, были и в Устюге, и в Ростове. В итоге остановились на Костроме, но в партнерстве с устюгским заводом «Северная чернь». Решили сделать такие украшения, которые сочетали бы в себе несколько способов обработки серебра.
И появились «артефакты»?
Да, мужские и женские. В какой-то момент я уже не мог остановиться рисовать эти изделия, так что их вышло солидное количество. Уверен, что наших клиентов будет чем порадовать.
«МИКС» — это потому что «Max» уже занято?
Имеется в виду микс смыслов, которые ежедневно возвращают нас к нашим корням, создают взаимосвязь между нами нынешними и нами прошлыми. А ещё это микс технологий, которые позволяют соединять разные способы производства, обработки металла и рассказывать о том, как и кем все эти изделия были созданы. Отсюда третий «микс» — людей, которые украшения производят, и тех, кто будет их носить. Мы даже сняли документальный фильм обо всех этапах производства, которые проходят наши изделия, а это абсолютно ручной труд на всех этапах…
Так это просто долгая дорога к фильму!
Может быть и так. Но я скорее ощущаю, что это шаг в сторону от моей основной деятельности, который не менее тесно связан с творчеством.
Беседовал Егор Спесивцев