Игорь Бутман, художественный руководитель Московского джазового оркестра, рассказывает о главных премьерах Московского джазового фестиваля, а также делится планами по развитию джазового образования, продюсирования и продвижению российской музыки в мире.
Первый вопрос про две большие премьеры фестиваля — музыкально-поэтический спектакль «Слово о полку Игореве» с Сергеем Безруковым в сопровождении Московского джазового оркестра и музыкально-театральную программу «Леонид Утёсов. Спасибо, сердце!» с актёром Сергеем Степанченко. Как возникла идея этих программ? Как работает здесь совмещение музыкальных и поэтических образов? Что слово даёт музыке, что музыка даёт слову?
Насчёт «Слова о полку Игореве». Всё началось с того, что Николай Левиновский, наш выдающийся композитор, аранжировщик и музыкант (в своё время я работал у него в ансамбле «Аллегро»), написал сюиту на музыку Бородина. Он объединил музыку из Богатырской симфонии и оперы «Князь Игорь», и получилась композиция, которая называется «Русь».
Эта композиция легла в основу нашего альбома «Образы». Потом мы стали часто исполнять её на концертах и через какое-то время поняли, что у нас получился в хорошем смысле шедевр. Сначала мы сыграли эту композицию вместе с Иваном Рудиным и Московским государственным симфоническим оркестром, а потом уже пришла идея добавить и слово, чтобы придать этой музыке ещё несколько измерений. Во-первых, мы взяли «Слово о полку Игореве». В тексте сделали, конечно, много купюр, потому что само по себе это огромное произведение. Добавили несколько музыкальных композиций. И пригласили Сергея Безрукова, который будет читать текст вместе с нашей музыкой.
А во-вторых, пригласили режиссёра-постановщика Игоря Ушакова, который очень много работает с Валерием Гергиевым, с Мариинским и с Большим театрами, чтобы это действие оформить театрально, превратить в спектакль. Мне кажется, получается очень интересно.
И масштабная, удивительная музыка Бородина, и очень много знакомых мелодий, которые популярны во всём мире. А это ведь действительно очень русские симфония и опера.
Мы сделали так, чтобы и слово можно было услышать, и весь драматизм слова «Слова о полку Игореве» передать musical-но. И любовь, и плен, и сражение, разочарование, и, наоборот, потом — гордость за страну, за дружину.
Что за произведение получилось, стало видно после первой репетиции с выдающимся актёром Сергеем Безруковым. Это было просто потрясающе. Как он читал!.. Мы чуть все не заплакали. Перед нами пронеслись все события прошлого.
А про Утёсова — мне кажется, что его имя сопровождало меня с самого моего детства, так же как и имя Бенни Гудмана, и само слово «джаз». В Ленинграде, в доме, где я родился, жил первый альт-саксофонист из ТЕА-джаза Утёсова Орест Кандат. Отец к нему в гости ходил. И жизнь моя была наполнена песнями Утёсова, которые пел мой отец, он знал их все наизусть.
А потом я прочитал его книгу «Спасибо, сердце!». Возникла идея сделать спектакль-посвящение нашему великому музыканту, человеку, отдавшему всю свою жизнь джазу и эстрадной музыке. Он не только был выдающимся популяризатором хорошей песни, у него ещё всегда работали талантливейшие музыканты.
Да и сама его история, история его оркестра очень интересная. Мы захватили и военный период, и эпоху разгибания саксофонов, и неофициальный запрет на джаз. Всё мы постарались отразить в этом спектакле, где есть и вокальные, и инструментальные номера, и воспоминания Утёсова.
Их прочёл Сергей Степанченко, который ещё и прекрасно поёт. Также в спектакле поёт Фантини и, конечно, наш гениальный Олег Аккуратов.
Как у вас вообще происходит процесс построения новой программы? С чего он начинается?
Ну, к примеру, у нас есть программа с Алексеем Гуськовым «Джаз от первого лица». Её идея пришла, когда мы в 2022 году праздновали столетие российского джаза. Здесь мы взяли за основу книгу «Джаз 100», которую написал наш замечательный историк и журналист Кирилл Мошков.
По этой книге есть фильм, где Алексей Гуськов, с которым мы уже делали когда-то спектакль «Онегин-блюз», потрясающе прочитал статью Максима Горького «О музыке толстых». И когда я это увидел, мне пришла идея сделать спектакль «Джаз от первого лица». То есть рассказать всю историю джаза: как он начинался, кем были герои-первопроходцы, потом эпоха «разгибания саксофонов», запрет джаза, неприятие и триумфальное возвращение.
Джаз, как ни один другой вид искусства, прошёл через сито различных пониманий, философий и суждений людей. Именно сам жанр. Мы сделали спектакль про это. И, конечно, подобрали музыку — и зарубежные композиции, джазовые стандарты, и, конечно, много нашей музыки. Это был первый спектакль.
Потом был «Петя и Волк». Это замечательное классическое произведение, а Сергей Прокофьев является одним из самых любимых композиторов у джазовых музыкантов. Его произведения часто цитируют, используют, когда играют импровизацию. Восхищаются им и наши, и зарубежные музыканты. Прокофьев, в общем-то, опередил время своей музыкой.
Итак, мы обратились к симфонической сказке «Петя и Волк». В оригинале каждый герой был представлен инструментом симфонического оркестра, а мы переделали её, представляя инструменты джавого оркестра — и тромбоны, и трубы, и саксофоны (баритон-саксофон, альт-саксофон, сопрано-саксофон), и ритм-секцию. Великолепную аранжировку сделала Кристина Крит, одна из наших молодых композиторов и аранжировщиков. Вот так мы работаем.
Но если музыка «Пети и Волка» уже написана, и её нужно только адаптировать, переаранжировать, то, допустим, для «Джаза от первого лица» мы старались подобрать именно ту музыку, которая соответствовала бы периоду, о котором ведёт повествование Алексей Гуськов. А дальше мы увидели, что появление художественного слова нравится зрителям. И решили продолжить в том же духе.
А если говорить о концертах? Вот, к примеру, 27 октября в Большом Кремлёвском дворце будет гала-концерт, посвящённый вашему юбилею. 27 октября в Большом Кремлёвском дворце. Какая там будет программа?
Ну, во-первых, у меня будет много гостей, которые давно со мной на сцене, которые участвовали в юбилейных концертах к 50-летию и 60-летию.
Конечно, выступит Сергей Мазаев, с которым мы в начале июня выступили в Анталье на фестивале Akra Jazz в Турции. Будет Лариса Долина. С этими артистами меня связывает много лет дружбы и огромный совместный репертуар, и мы возьмём из него самое лучшее. А может быть, придумаем что-нибудь абсолютно новое. Будет Валерий Сюткин. Мы также, надеюсь, сыграем что-то совсем новое из нашего репертуара. То, что я написал.
Мой первый концерт в Кремле, юбилейный, когда мне было 50 лет, мы как раз открывали сюитой из композиции «Русь». Это было вступлением к концерту. Ну, и совсем недавно я записал композицию, песню с нашим известным певцом Шаманом (Ярославом Дроновым). Получилось очень хорошо, поэтому и его я пригласил на свой юбилей. Подготовим с ним несколько композиций, сделаем тоже что-то необычное. Ну и, конечно, надеемся, что приедут инструменталисты, мои друзья из-за рубежа, и присоединятся к празднику. Ведь это праздник — в Кремле опять будет звучать джаз, и будет звучать на самом высоком уровне.
При всём многообразии звучания и форм современной джазовой сцены, есть ли что-то, что можно было бы назвать передним краем или магистральным направлением развития джаза у нас? Или, может быть, в мире?
Ну, я думаю, что такие явления конечно же есть. Мы живём здесь и сейчас, очень сложно предположить… Скорее всего, что-то уже делается сейчас, что станет предметом обсуждения и предметом восхищения. Будет понятно через несколько лет, что это что-то революционное, новое, передовое.
Сейчас музыканты действительно очень хорошо технически подготовлены, и в нашей стране на совсем другом уровне музыканты играют. Это и трубачи, и саксофонисты, и тромбонисты, и барабанщики. Молодёжь очень талантливая, играет интересно. И в мире тоже происходят какие-то эксперименты.
Но с каждым годом всё сложнее и сложнее найти, добавить что-то новое. Очень много уже найдено, отобрано временем. Так что конкретно о чём-то сказать не могу, но я верю, что благодаря таланту исполнителей, которые сейчас появляются, будут интересные, неожиданные прорывы. Может, будет возвращение в прошлое, к каким-то жанрам и видам джазового искусства, которые прошли слишком быстро. К примеру, тот же стиль фьюжн.
Уверен, что появятся группы такого масштаба, как Weather Report, или альбомы как Return to Forever Чика Кориа. Кстати, в Советском Союзе блистала группа «Каданс» Германа Лукьянова. Очень передовая музыка у него. И вообще, есть огромное количество незаслуженно забытой музыки, и у меня есть мысль её сыграть, записать и увековечить.
Также можно вспомнить ансамбль Николая Левиновского, главного аранжировщика моего оркестра с 2007 года и композитора. Из репертуара его «Аллегро» тоже можно почерпнуть многое. Вообще, надо посмотреть и назад, и вперёд, и влево, и вправо, чтобы действительно сделать прорыв в чём-то. Но я уверен, что музыка не стоит на месте, идут поиски, и поиски эти обязательно увенчаются новыми прорывами в джазовой музыке.
Скажите, а на ваш взгляд, в чём уникальность русской джазовой школы и есть ли в ней феномен некой преемственности поколений? Как у классических пианистов, допустим, есть, была школа Блюменфельда, Нейгауза, Гольденвейзера. Или как-то иначе это работает?
Да, у нас тоже есть русская школа. Школа Гольштейна, Гараняна, Бриля, Цфасмана, Дунаевского, Фрумкина, Чижика.
Преемственность есть, конечно. И наши пианисты всегда последователи русской школы. Наши пианисты, конечно, по сравнению с коллегами из любой страны мира — блестящие виртуозы. С точки зрения звука, техники. У нас ведь именно классическая школа.
С другой стороны, виртуозность иногда затмевает саму суть музыки, саму суть той внутренней, кажущейся простоты таких пианистов, как, допустим, Уинтон Келли, или Ред Гарленд, или Эрролл Гарнер.
С другой стороны, конечно, наши великие саксофонисты, которые играли в сложнейшие времена именно для джазовой музыки, всё равно были на уровне наших зарубежных коллег. Геннадий Гольштейн, Алексей Зубов, Георгий Гаранян, Станислав Григорьев. И их школа сохраняется и развивается.
У нас, видите, не было прохладного джаза. У нас всегда горячий джаз.
Если сравнивать его с американским, то, конечно, может быть, в какой-то степени «Каданс» Германа Лукьянова был близок к музыке, к интонациям, к настроению Майлза Дэвиса. Но всё равно — мы всё играем на разрыв души. Этим мы очень отличаемся.
Ну и плюс, конечно, мелодическое отличие — мы импровизируем на наши мелодии. Даже так называемый свинг у нас есть, наш, русский, он называется «матросский свинг». И хотя это иногда говорят как какое-то замечание, а не комплимент, но иногда ты слышишь, что не только мы играем с таким «матросским свингом», но и наши коллеги из других стран мира. Поэтому…
У нас есть и свои интонации, и интонации, так сказать, традиционного джаза, который родился именно в той форме, в которой мы его знаем, в Новом Орлеане. Но мы все помним рассказ Леонида Утёсова о том, что джаз был придуман в Одессе ещё за 100 лет до того, как появились первые ансамбли в Новом Орлеане. И он рассказывал, как играл бас, как играл треугольничек, как скрипач с характерным именем для Одессы, Моня, играл импровизацию.
А сейчас этот «разрыв души» идёт с высочайшим музыкальным уровнем исполнительского мастерства.
У меня вопрос ещё есть, может быть, немного специальный, про джазовые обработки классики. На прошлом Московском джазовом фестивале я читал лекцию про барокко и джаз. Во время подготовки заметил интересный феномен. Когда, к примеру, слушаешь трио Жака Лусье, который играет Баха, может быть, это не так интересно с точки зрения возможностей именно джазовой музыки, но возникает такое чувство, что его обработки что-то именно к Баху как к композитору добавляют, раскрывают произведения с неожиданной стороны. А если взять произведение, где есть уже форма, допустим, медленную часть «Патетической» Бетховена, то это, как правило, превращается в обычное лаунжевое звучание, где композитор теряется. В общем, как правильно поступать с классикой, чтобы джазовая обработка к ней нечто именно добавляла? И вся ли классика под это подходит?
Ну, вы понимаете, это очень конкретный вопрос. Допустим… Джазовый музыкант импровизирует на определённую мелодию или на определённые произведения. Любое классическое произведение можно взять за основу. Если это симфония или соната, там будет сонатная форма. В ней есть главная партия, побочная партия. Потом идут различные вариации, которые зафиксированы на бумаге. Если это зафиксировано на бумаге, значит, композитор это придумал, сочинил.
Но если мы, к примеру, признаем, что фильм «Амадей» — это фильм правдивый в отношении того, как Моцарт писал музыку (то есть между делом, кидая бильярдные шары)… Я абсолютно не сомневаюсь, что Моцарт мог бы взять какую-то тему, а потом сесть за рояль и тут же сымпровизировать что-то, потом сразу это записать. Но только вот он не играл на рояле, а записывал это сразу.
Он отталкивался от чего-то. И отталкивался не от названия «классическая музыка», а от правил, которые есть в классической музыке. То есть именно от формы.
Вот джазовый музыкант берёт какую-то мелодию. Есть, допустим, до-диез-минорная прелюдия Рахманинова, где сама мелодия достаточно проста, но как Рахманинов её гармонизовал — это и вызывает тот невероятный восторг от музыки. Поэтому, если джазовый музыкант берёт эту композицию, он может упростить эту гармонию, и тогда получится, в общем-то, достаточно простая мелодия в миноре. Ну, а если пойти глубже и копнуть, посмотреть все голоса в этой прелюдии, то тогда станет видно, что Рахманинов это сделал всё настолько гениально и настолько совершенно, что это уже просто шедевр. Музыкант здесь ничего не добавит и не сделает.
Поэтому, может быть, с одной стороны, и не надо брать для импровизации эту мелодию. С другой стороны, у нас есть парафраз на эту до-диез-минорную прелюдию для джазового оркестра, где практически все гармонии проходят в оркестре.
Это вопрос того, как подойти к произведению. Есть люди талантливые, а есть люди, которые просто, в общем-то, работают конъюнктурно, исполняют популярные мелодии. Они могут быть из мюзиклов, из кино, просто какая-нибудь песня. И популярная классика — это ведь та же популярная музыка.
Музыканты могут взять её, сыграть сам мотив, подложить какую-то достаточно простую гармонию, но звучать это будет на уровне, не соответствующем этому произведению. Поэтому здесь надо быть очень осторожным.
С классикой можно заигрывать, на классике можно, так сказать, выезжать где-то. Но я стараюсь не идти по такому пути — сыграть, не знаю, 40-ю симфонию Моцарта, а потом импровизировать на какую-то простую музыкально-джазовую гармонию формы просто потому, что эта мелодия известна.
Но есть и выдающиеся мастера, которые обрабатывают классику, и это всегда звучало мощно, интересно. И вдохновляло на импровизации. Это ведь, по сути, те же вариации, которые композиторы создавали и записывали в своё время, импровизируя. Уверяю, что если бы у Моцарта была возможность записать себя на пластинку, вы не представляете, сколько бы он сыграл импровизаций на всю свою музыку.
В общем, это такой вопрос — надо быть очень тонким музыкантом. Надо осознавать всю суть музыки, на которую импровизируешь, и смотреть, чтобы это не было просто в угоду какой-то сиюминутной конъюнктуре.
Поэтому мы долгое время и не подходили к музыке Бородина. Мы её сыграли в джаз-клубе и поняли, что не можем там её играть. А вот в концертном зале она звучит потрясающе.
Где сейчас учат писать джазовые аранжировки, импровизировать?
В тех музыкальных заведениях, где преподают джаз, где преподают гармонию, где есть сольфеджио, где есть теория музыки.
В Академии джаза у нас есть для этого опытные музыканты, которые преподают. Это и Павел Овчинников, и Денис Мельников. В Академии Гнесиных тоже есть такой предмет — аранжировка и композиция. Но я считаю, что этого должно быть больше, нужно привлекать всех талантливых музыкантов к этой работе.
Поэтому мы и ратуем сейчас за открытие Академии джаза, но уже с высшим образованием. Куда нужно привлекать и ветеранов, и молодых, но уже очень опытных аранжировщиков и композиторов. Ветераны у нас, допустим, Игорь Кантюков, музыкант, который написал много музыки к фильмам, контрабасист, аранжировщик, композитор. Привлекать надо того же Николая Левиновского, музыкантов более молодого поколения, с которыми мы в последнее время работаем, это и Кристина Крит, и Михаил Савин, и Сергей Долженков.
Идут разговоры об открытии джазового отделения в консерватории в Петербурге. В Гнесинке тоже хорошее джазовое отделение, но оно немногочисленное по числу студентов.
Мне бы хотелось, чтобы всё обучение исполнительскому мастерству в сфере неакадемической музыки осуществлялось в одном месте и всё было подчинено именно этому виду искусства. Естественно, без отрицания классического образования, но с целью сделать такую же мощную образовательную систему, какая есть у нас в области классики. И вот это самое главное.
Нам надо разрабатывать такие же методики, как это сделано в Беркли, но с нашим колоритом. Кстати, основу этой знаменитой школы заложил Иосиф Шиллингер, выходец из России.
И нам нужно сформировать такую действительно мощную джазовую российскую школу.
В какой стадии сейчас этот процесс?
Мы обсуждали это в прошлом году на нашем форуме Jazz Across Borders и на Форуме джазовых педагогов. И в этот раз на форуме в рамках Московского джазового фестиваля мы проведём первое заседание Совета по эстрадно-джазовой музыке при Федеральном учебно-методическом объединении, обсудим все эти вопросы с нашими коллегами со всей страны и зарубежными гостями, подведём итоги за год.
Нужно подготовить то, с чем мы уже пойдём дальше. Это ведь очень большая программа. Для создания вуза необходимы и помещение, и финансирование, мы должны предоставить Министерству культуры, Минобрнауки и всем органам исполнительной власти, включённым в этот процесс, кто в это всё включён, программу, методики, учебники, обоснование, для чего и почему это надо.
Я бы хотел, чтобы в обновлённой Академии джаза были представлены и поп-культура, и рок, и всё, что связано с неакадемической музыкой, той культурой, которая на сегодняшний момент является массовой. Ведь и массовая культура должна быть высочайшего уровня, чтобы мы могли конкурировать с лучшими представителями популярной музыки со всего мира.
Сделать так, чтобы качество исполнения, качество записи и сами музыкальные находки были лучше и ярче. Чтобы продвигать в мире именно то, чем мы, наша культура богаты.
Московский джазовый фестиваль уже проходит пятый год, и это один из крупнейших фестивалей мира. Какие вы видите дальнейшие горизонты его развития? Что насчёт других городов?
В других городах проходят достаточно крупные фестивали, или полностью джазовые, или джаз на них представлен. Ural Music Night в Екатеринбурге, Международный Санкт-Петербургский джазовый фестиваль, «Джаз у старой крепости» в Новокузнецке, фестиваль «Ангара-джаз» в Иркутской области, «Джаз над Енисеем» в Красноярске, Сочинский джазовый фестиваль. Расширяется и география джазовых фестивалей, и их уровень.
Уровень — это и уровень исполнения артистов, и количество зрителей, которые на фестиваль приходят. Ведь если люди не приходят, ясно, что что-то здесь не то. А сейчас зритель пошёл массово, интересуется.
Поэтому, что касается Московского джазового фестиваля, конечно, он уже сейчас один из крупнейших в мире, но он должен быть крупнейшим. Ведь Москва — столица мира. Нужно задействовать ещё больше площадок, ещё больше артистов из ближнего и дальнего зарубежья. Задействовать больше наших звёзд, создавать какие-то интересные проекты.
Мы привлекаем таких артистов, как Виктор Добронравов, прекрасный актёр, драматический и комедийный, из Театра Вахтангова. Он замечательно поёт джаз, советские песни. Многие великолепные артисты задействованы уже в фестивалях и делают джазовые программы.
Пётр Налич, Пётр Дранга, симфонические оркестры и камерные ансамбли, Хор Минина готовят новые интересные программы, связанные с джазом, тот же Вадим Эйленкриг готовит программу с Калининградским симфоническим оркестром.
Да и наши американские коллеги уже пишут нам, что хотят принять участие в фестивале. Это тоже поспособствует его развитию, вызовет больше интереса. Каждый год благодаря Всероссийскому конкурсу молодёжных коллективов появляются новые таланты, мы им предоставляем возможность проявить себя на площадках по всей Москве.
Многие музыканты, которые прошли обучение за рубежом, в Америке, в Европе, тоже возвращаются. Это прекрасные музыканты, которым тоже надо давать возможность выступать, делиться опытом, преподавать. Они прошли очень серьёзную школу и готовы привнести новое в наш современный российский джаз.
Но самое главное, конечно, то, что люди придут и получат частичку счастья. Они увидят любимых музыкантов или откроют для себя новых. Узнают, как они создают музыку, чем хотят поделиться с миром.
И самое главное, что людям это нравится. Потом они придут домой и расскажут своим близким, друзьям, что были на джазовом фестивале. Благодаря этому дети могут пойти в музыкальные школы. Может, они захотят быть связанными с джазовым искусством или даже с любым другим искусством, но они придут туда благодаря джазовому концерту. Даже если они не станут музыкантами, всё равно они уже будут поклонниками хорошей музыки.
С чем вы связываете такую колоссальную популярность именно джазовой музыки в России сегодня?
Когда я, уехав из СССР и 5 лет прожив в Америке безвыездно, приехал уже в Россию, то вдруг увидел, что на джазовых концертах, на первом джазовом фестивале, куда я приехал, был неполный зал. Но я прекрасно помню, что, когда я уезжал, на «Осенних ритмах» был просто аншлаг, невозможно достать билеты. Хорошо, что я там уже участвовал и проходил без билета (смеётся). Ярославль — полные залы. Донецкий фестиваль — полные залы. «Ритмы лета», Дзинтари, где проходила потом «Новая волна», джазовый фестиваль в Витебске — то же самое.
Но ведь прошло не так много времени, билеты не такие дорогие, а ползала нет. Я начал думать, что случилось, как это исправить.
И понял, что когда делаются фестивали, то программа у них не очень интересная, а программа неинтересная, потому что нет денег, а денег нет, потому что не получается у людей объяснить сильным мира сего, для чего это всё надо, или просто показать, что это прекрасно.
То есть непонятно, в чём именно причина, но что-то делается не так. Идёт всё по старой советской схеме. Она работала, когда были государственные стандарты… А когда это отдали на откуп продюсерам, промоутерам или организаторам, тут возникли проблемы.
Потом я понял, что есть ещё одна большая проблема — это исполнители на сцене. Ведь нельзя просто приглашать каких-то музыкантов, даже музыкантов с именами, у которых не подготовлена программа, у которых нет идеи. Они договариваются, на коленке пишут себе музыку и выступают. Нет зарубежных артистов…
Увидев всё это, я сделал свой первый джазовый фестиваль. Назывался он «Независимый джазовый фестиваль». Потому что он проходил 12 июня, в День независимости. Теперь это День России, потому что Россия никогда ни от кого не зависела. Но я уже увидел полный зал в Доме художника. Второй фестиваль собрал Зал Чайковского. И я понял, что интерес к джазу не пропал. Просто всё, что было представлено под словом «джаз» и «джаз-фестиваль», было совсем не того уровня, воспринимать который люди в 92–93-м году были готовы.
Вот мы и стараемся сейчас с командой. И наш директор фестивалей Роман Христюк, и все те, кто занимается сегодняшними артистами, мы ищем каждый раз и новые имена, и популярных, но с какой-то новой программой. Мы постоянно экспериментируем.
Конечно, обращаем внимание на то, как проходят фестивали за рубежом. И тот же фестиваль в Монтрё, и Умбрия Джаз в Италии, и Ньюпортский джазовый фестиваль в Америке, и Кейптаунский джазовый фестиваль. На всё это обращаем внимание, даже на то, какие есть зоны, какие фудкорты, если это открытые фестивали.
Обо всём этом думаем. И поэтому, когда наши зрители уже приходят, они приходят не просто послушать замечательных музыкантов, а приятно провести весь день. У нас есть замечательный проект «Джазовые сезоны», куда люди приходят семьями, для которых мы стараемся создать все условия приятного пребывания на свежем воздухе. И музыка звучит, и у них есть возможность посидеть, у них есть возможность прогуляться, посмотреть, побывать в лектории, поиграть в спортивные игры, провести для себя очень интересный день вместе с близкими и джазовой музыкой.
Ну и, конечно, выбор артистов, которых мы приглашаем — это самая главная задача. Не должно быть проходных номеров. Мы отбираем лучших, кто может быть. И интерес к джазовой музыке не только восстанавливается, но даже превосходит то, что было раньше.
Мы можем сравнить себя с лучшими фестивалями мира. И по техническому обеспечению, и по организации всего процесса. И охрана, и волонтеры, и то, что происходит за сценой. Музыканты все счастливы, довольны, все их райдеры выполняются, они чувствуют себя героями. Поэтому выдают лучшее на сцене и стремятся готовить новые программы каждый раз к нашему фестивалю. Вернулись в джаз и Лариса Долина, поёт джаз Сергей Мазаев, Валерий Сюткин, другие артисты. А у них огромная армия поклонников. Полина Гагарина, L’One, Мот сделали джазовую программу. И уже их поклонники обращают внимание на джазовую музыку. После записи с Шаманом у меня прибавилось во всяких соцсетях поклонников Ярослава Дронова. Это замечательно! Теперь они будут слушать ещё и джазовую музыку. Аудитория расширяется.
Вы сейчас запускаете школу джазовых продюсеров, это совместный проект вашего фонда и академии «Меганом». Расскажите, пожалуйста, чему вы будете там учить и чем продюсирование джазовой музыки отличается от продюсирования в шоу-бизнесе в целом?
Продюсеры — это часть шоу-бизнеса, и джаз тоже является частью шоу-бизнеса. И даже академическая музыка — это часть шоу-бизнеса.
Отличие здесь вот какое.
Продюсер поп-музыки может быстрее заработать денег, если он найдёт какого-то талантливого артиста или организует что-то, связанное с поп-музыкой, чем продюсер джазовой музыки. Просто потому, что у нас аудитория пока что меньше, чем у этого жанра.
Но, с другой стороны, тот интерес, который есть у джазового продюсера, то удовлетворение, которое он может получить от работы, вообще его успех — это поиск таланта, который будет жить и действовать в течение большого количества лет. Если поп-артист может спеть одну песню, стать звездой и потом, через какое-то время, когда песня перестанет быть популярной, уйти, больше ничего не написать и жить одной песней, то в джазовой музыке всё-таки продюсеры должны быть больше нацелены на шедевры, на талант, на гений в долгосрочной перспективе. И это принесёт больше морального удовлетворения, чем просто зарабатывание большого количества денег в сфере популярной музыки.
К тому же у нас много продюсеров, которые считают, что если у тебя что-то получилось, ты достиг какого маленького успеха, то ты уже состоялся как продюсер. Но это такой долгий путь! И надо понимать, что организация джазовых концертов, их продюсирование — это тоже наука. Надо точно знать, как из артиста сделать звезду, которая будет представлять и нашу страну, и наш джаз за рубежом, и у себя на родине.
В школе продюсеров мы хотим не только поделиться тем большим опытом, который есть у нас, но и познакомить молодёжь с опытом успешных продюсеров из России и из-за рубежа. Приедут наши коллеги из Китая, из Аргентины, из Южной Африки, где в Кейптауне уже 20 с чем-то лет проходит огромный фестиваль с большим количеством звёзд. Интересен их опыт: как они работают со спонсорами, с артистами, с государственными структурами.
То есть это не «формальная» школа. Мы хотим вдохновить участников и вселить в них уверенность. А также подсказать им, к примеру, как писать письмо губернатору или министру культуры, как работать с грантами ПФКИ, как подать заявку, что надо сделать, на что смотрят эксперты. Что их привлекает и что их смущает. Также как общаться и с бизнес-партнёрами, и что нужно для зрителей, и для музыкантов, и для всех заинтересованных в этом процессе.
Вы записали альбом «Голоса джаза. Часть 1» с американским вокалистом Алланом Харрисом, где прозвучат одиннадцать джазовых стандартов. Эта музыка, родившаяся в Америке, стала частью мирового культурного кода и хорошо известна даже людям, которые джазом специально не интересуются. В чём главная особенность аранжировок Московского джазового оркестра для этого альбома?
Этот альбом мы задумали очень давно. Кажется, больше 10 лет назад записали и как-то не доходило дело до издания.
Аллан Харрис — выдающийся исполнитель джазовых стандартов. У него было несколько аранжировок, сделанных для оркестра, и они были очень близки к тому, что мы когда-то слышали у Дина Мартина или у Тони Беннетта. Были ещё наши аранжировки, написанные Виталием Долговым и Николаем Левиновским для Московского джазового оркестра, и аранжировки, которые уже являются шедеврами классического джаза.
Всё это мы сложили и записали. Сам тембр Аллана Харриса, его обаяние дало музыке шарм золотого времени джаза, биг-бэндов и мужского вокала. Получился настоящий джазовый альбом, который переносит нас в то время.
Так что я не могу сказать, что это экспериментальный альбом или что мы сделали что-то новое. Мы просто взяли всё хорошее и сделали очень хорошо.
Кстати, Аллан Харрис приедет к нам на Московский джазовый фестиваль, даст мастер-класс для участников форума Jazz Across Borders и выступит в саду «Эрмитаж» 13 июня.
А что вы больше всего цените в исполнении Аллана Харриса?
Его искренность, его обаяние. У него замечательный голос, прекрасный тембр. Он великолепный знаток джаза. И музыка абсолютно соответствует его вокалу, и оркестр тоже звучит очень хорошо. Конечно, этот альбом будут сравнивать с альбомами Фрэнка Синатры, Тони Беннетта, Дина Мартина, но я думаю, что мы сделали достойный альбом.
Это первая часть нашей серии «Голоса джаза». У нас уже записан следующий альбом с певицей Фантини. Там много интересных произведений, не просто стандартных джазовых аранжировок, а сделанных именно для нашего оркестра Левиновским, Долговым и другими. А третий альбом, надеюсь, мы сделаем с Варей Убель. И ещё есть несколько артистов, с которыми я очень хотел бы именно записать альбом, чтобы они выступили как приглашённые звёзды-солисты с Московским джазовым оркестром.
Беседовал Денис Великжанин