Роман нобелевского лауреата, написанный за 35 дней по газетным заметкам, — о том, как урожай чеснока привел к бунту. «Сноб» публикует отрывок из «Чесночных баллад» вышедший в издательстве Inspiria в переводе Кирилла Батыгина.
Четвертый дядюшка взмахнул раскаленной чашечкой трубки и стукнул Цзиньцзюй по голове. Она услышала отзвук в черепе, почувствовала приступ колющей боли, приступ возмущения, приступ обиды, от которых она позволила себе поступок не по годам: плюхнулась на пол и, опрокинув чашки на столе, затопала ногами, как желающая обратить на себя внимание девочка. Цзиньцзюй затянула в плаче:
— Ай… Вы меня избиваете… Избиваете…
— Поделом бьем! — злобно бросила четвертая тетушка. — Такую тварь непутевую вообще забить до смерти!
— Это ты непутевая… — заголосила Цзиньцзюй. — Бандюги вы все…
— Цзюй! — грозно крикнул старший брат Фан Ицзюнь. — Не смей так с матушкой.
Повалив Гао Ма, братья Фан встали в свете фонаря, неясные фигуры казались высокими и большими. На лбу стало как-то горячо, Цзиньцзюй подняла руку, пощупала, увидела
на руке кровь и взвизгнула:
— Ой-ой, головушку мне проломили…
Фан Ицзюнь качался под светом фонаря, из-за увечной ноги он не мог стоять ровно и, так качаясь, проговорил:
— Цзюй, мы здесь дети, первое правило — слушаться родителей.
Цзиньцзюй сплюнула.
— А я не буду, не хочу себя выменивать на жену тебе…
Фан Исян стиснул зубы.
— Легко ты отделалась! Негодница!
Цзиньцзюй схватила пиалу, бросила ею во второго брата с криком:
— Так добивай! Изверг, иди сюда и добивай!
— Ты что, еще и ума лишилась? — проговорил четвертый дядюшка, склоняя голову. В свете керосиновой лампы его лицо приобрело бронзовый оттенок.
— Да, с ума сошла! — Цзиньцзюй лягнула стол.
Четвертый дядюшка вскочил, как лев, размахнулся подвешенным за трубку кисетом и разок ударил им по голове Цзиньцзюй. Та обеими руками прикрыла голову и со сдавленными рыданиями откатилась в сторону.
За спиной у братьев Фан стал подниматься, упираясь руками в землю, Гао Ма.
— Не бейте ее, меня мутузьте.
От вида еле державшегося на ногах Гао Ма у Цзиньцзюй внутри все похолодело.
Братья Фан повернули головы на звук, старший брат закачался еще сильнее, а второй брат вытянулся струной. Гао Ма бросился вперед, ударился об изгородь, изгородь ответила ударом на удар и рухнула вместе с Гао Ма. Во дворе дома семейства Фан был устроен огород, на котором разводили огурцы. Долго еще потом Гао Ма вспоминал то веселье, с которым он упал вместе с изгородью, и тот огуречный запах, который он ощутил при падении.
— Вышвырните его! — распорядился четвертый дядюшка.
Старший и второй братья ринулись к сломанной изгороди, подняли Гао Ма, медленно потащили его к воротам. Гао Ма — телом был статный и крепкий, так что старшему брату
пришлось изгибаться и вертеть ногой, и он сразу на аршин ниже стал.
Цзиньцзюй каталась по земле, плакала и слушала поучения маменьки:
— С малых лет давали тебе есть что ты хотела, надевать, что ты хотела, носились с тобой как с золотым слитком, отвечай же, с чего ты так поступила…
Старший и второй братья определенно выбросили Гао Ма на улицу, Цзиньцзюй услышала за стеной «бум», за которым последовал «трах» закрываемых ворот. Низенький и высокий силуэты старшего и второго брата длинными тенями растянулись по земле. Цзиньцзюй ненавидела эти тени, в особенности тень старшего брата. Эта причудливая тень раскинулась по ее груди, отчего она ощутила странную вязкую прохладцу, точно к ее телу припала жаба. Сердце Цзиньцзюй сжалось, она откатилась в сторону, села на порушенную изгородь и плакала, плакала, а разлившееся тонкой струйкой по душе чувство сожаления накрыло бурной волной, в которой потонули и обида, и горе. Слезы в глазах пересохли, желание все разрушить побудило ее подпрыгнуть и подняться, но голова так лихо кружилась, что пришлось снова прислониться к изгороди. Руки потянулись во тьму, нащупали обильные колючие усики огурцов, изо всей силы вырвали их из земли, изо всей же силы потянули их на себя, порвали лозу, размахнулись и бросились ею в сидевшего за столом и попыхивавшего трубкой отца. Огуречная лоза пролетела кубарем через лучи фонарей, напоминая мертвую змею.
В отца усики не попали, а упали на и без того беспорядочно заставленный стол. Отец вскочил, мать взвилась, движения у обоих вышли очень скорыми.
— Чума на тебя… Скотина! — крикнул отец.
— Как же я зла… Как же зла на тебя… — всхлипнула мать.
— Цзиньцзюй, ну как так можно! — в сердцах бросил старший брат.
— Порки ей мало! — возмущенно буркнул второй брат.
— Давай! Давай, забей! — Вопреки головокружению Цзиньцзюй снова встала и бросилась на второго брата.
Второй брат сделал шаг назад, увернулся вбок, схватил ее за волосы и, скрежеща зубами, несколько раз дернул на себя. Затем он изо всей мочи оттолкнул ее, откинув к грядкам с огурцами.
Цзиньцзюй казалось, что она действительно уже выжила из ума, она ужасающе орала, махала руками, хватала все, что попадалось под руку, рвала и огурцы под боком, и одежду на себе.
До нее донеслось, как старший брат обратился ко второму:
— Брат, ну как ее можно бить? Родители же здесь, сколько бы пороков у нее ни было, пускай родители ее поучают, мы как братья можем только уговорами действовать.
Второй брат хмыкнул во весь нос.
— Братец, хватит эту песню заводить! Тебе жену выменивают на нашу божью коровку!
Старший брат ничего не возразил, а хромой ногой переступил через изгородь, сгорбился, протянул холодные ладони, ухватил Цзиньцзюй за руки, желая подтянуть ее. От сжавших ее руки студеных ладоней Цзиньцзюй снова ощутила глубочайшее отвращение и, встряхнув плечами, освободилась от объятий.
Старший брат выпрямился и горестно проговорил:
— Сестричка, выслушай брата: поднимайся и не плачь, родители у нас в летах, воспитали и поставили нас на ноги, несмотря на всю нашу говнистость. Не можешь ты, дочь, гневить их.
Цзиньцзюй плакала, а огонь в душе все-таки немного поулегся.
— Все сетуют на брата за то, что тот никчемный, уродился хромым, сам себе жену найти не может, вот и приходится родную сестру выменивать… — говорил старший брат, а сам
качался на ногах, и изгородь, сплетенная из стеблей гаоляна, скрипом заходилась под ним. — Тряпка я… — Старший брат вдруг припал к земле, стал колотить себя кулаками по голове и сам разревелся.
От вида того, как мучительно переживает старший брат, сердце Цзиньцзюй тут же смягчилось, и ее плач навзрыд сменился тихими всхлипами.
— Сестричка, живи ты в радость себе… Мне жены не надо… Буду я бобылем… Доживу до назначенного мне дня…
Подошла мать.
— Вставайте, горемыки… Плачете и орете тут на всю округу…
Подошел и отец, грозно заявивший:
— А ну-ка встали!
Старший брат покорно поднялся, заскрипев изгородью, и со всхлипом сказал:
— Папа, мама, слушаюсь вас.
Было оцепенев, Цзиньцзюй тоже поднялась.
Второй брат во время этой сцены выскользнул в помещение и включил радиоприемник на самую большую громкость. Передавали постановку местного музыкального театра, наигранно охала актриса, и песня точь-в-точь напоминала плач. Старший брат сдвинул табуретку, поставил ее за Цзиньцзюй и надавил сестре на плечи:
— Садись, сестричка. «Не может ураган бушевать по многу дней, недолго хранят обиду родственники», в решающий момент все равно приходится полагаться на доброго братца и милую сестрицу, чужие люди нам никогда в помощь не будут.
Ноги Цзиньцзюй тут же подкосились, и она под давлением ладоней старшего брата села.
Сели и отец с матерью. Отец закурил трубку, мать принялась вспоминать истории из окрестных деревень, чтобы образумить дочь.
Старший брат сходил в комнаты, набрал в миску забродившего клейкого риса, сел подле Цзиньцзюй, чтобы замазать ей рану на голове. Цзиньцзюй не нравилась уступчивость старшего брата, и она отмахнулась от него.
— Для твоего же добра позволь мне тебя полечить, — отозвался старший брат.
— Да что ты с ней носишься? Она ж бесстыдница! — вставил отец.
— А ты у нас тут самый совестливый! — откликнулась Цзиньцзюй.
— Все еще перечить смеешь! — прикрикнула мать.
Старший брат пододвинул себе табуретку, сели они вчетвером и замолчали.
С тревожным свистом пронеслась, прорезая Млечный Путь, падающая звезда.
— Пап, а когда Чжугэ Лян лежал при смерти, тоже ведь звезда упала? — заискивающе поинтересовался старший брат.
По радио как раз транслировали отрывок из «Троецарствия»*.
Отец пренебрежительно заявил:
— В книжонках и пьесках такое навыдумывают! Там ни грамма правды нет.
— Цзюй, а ты помнишь? Когда тебе было два года, я посадил тебя к себе на спину и повел вас со вторым братом ловить сачком рыбок на южной речушке. Положили мы тебя на берегу реки. Долго мы рыбачили, вспомнили про тебя, глядь — а тебя и след простыл, я страшно удивился, искал тебя повсюду, перепугался до смерти, а у второго брата глаз острый, он крикнул: «Брат, здесь она». Смотрю — ты кувыркаешься в реке, подхватил я сачок, подбежал, махнул им — вытащил тебя. Второй брат сказал тогда: «Вот так рыбешка!» Тогда ноги у меня еще были в порядке, это на следующий год у меня
кости заело, вот я и стал такой… — Старший брат вздохнул и тихо хихикнул. — В одно мгновение пролетело двадцать лет, и вот ты уже совсем взрослая.
Старший брат продолжил охать.
Цзиньцзюй не заплакала и не засмеялась, она слушала, как звучно цокала копытами перед воротами лошадка цвета красного финика и как громко перекрикивались попугаи Гао Чжилэна.
Отец простучал трубку о подошву, кашлянул, сплюнул и поднялся.
— Пора спать, завтра спозаранку в поле идти.
Отец прошел в комнаты, достал большой латунный замок, подошел к воротам, взялся за кольца и единым щелчком сцепил их замком.
* Классический роман, приписываемый Ло Гуаньчжуну (XIV век). Чжугэ Лян — реальный китайский полководец и стратег ( – ), народный герой, один из ключевых персонажей романа.
Вам может быть интересно:
6 интересных книг фестиваля «Красная площадь». Выбор Екатерины Писаревой
Мо Янь: Лягушки
Мо Янь: Большая грудь, широкий зад