— Здравствуйте, я ваш лечащий патологоанатом, зовут меня Иван Петрович, — сказал врач обыденно, будто передавая визитку. — Мы сейчас в морге. Время московское — три часа сорок четыре минуты.
— Что, простите? — хрипло пробормотал Антоха пересохшими губами.
— Я говорю — три часа сорок четыре минуты. Сейчас сделаем небольшое вскрытие. Пять минут работы, не больше.
— Это шутка?
— Нисколько, поставим отметку в истории болезни, и всё — в добрый, как говорится, путь и светлая память на долгие лета.
И всё.. Приплыли. Антохе как никогда захотелось вскочить, разорвать на себе эту застиранную больничную робу, подбежать по холодному полу к окну и громко закричать — я живой, люди добрые, живой я, помогите, скальпелем режут, без суда и следствия. Бить себя в грудь, может быть даже спрыгнуть в ночную пустоту. Но все что у него получилось, это неестественно вздрогнуть и булькнуть чем-то из груди, распространяя по комнате зловонный смрад.
— Ничего-ничего, — отмахнулся врач. — Это газы выходят. В вашем положении так бывает, не удивляйтесь.
— Я не удивляюсь, доктор, — выдавил Антоха наконец, — но как мы говорим, если я уже того…
— Аа, так это тело умирает, а мозг еще какое-то время держит вещание, там синопсы, нейронные связи всякие, остаточные импульсы. Великая вещь, до конца не изученная, между прочим. А у меня тут, голубчик, ретранслятор на столе, — постучал он по железной коробке с тумблерами, — и на нужную частоту настроен — вот я вас и слышу, а вы слышите меня. Технология. Ну что ж, приступим…
— Подождите-подождите, доктор… Иван Петрович… а нельзя ли как-то все назад? Чтобы снова — как прежде, будто ничего и не было?
— Видите ли, голубчик, в том-то и штука, что у вас и не было ничего такого, что можно было бы вернуть. Ни любви, ни ненависти, ни боли, ни огня, ни малейшего душевного порыва — полный штиль. Как говорят у нас у врачей — синдромус нуль. Полное отсутствие жизни. Из существенного только кислые газы и гастрит. В общем, пусто там у вас. Это я и без вскрытия вижу. Но протокол есть протокол. Давайте уже заканчивать с этим.
Доктор одел защитную маску, подошел вплотную и сделал первый надрез чуть ниже подбородка. Скальпель без труда вошёл в трахею и тонкой, почти незаметной, линией рассёк мертвое тело до самого паха. Антоха задрожал от ужаса и уже не мог вымолвить ни слова, только схватился за кушетку.
Ретранслятор стал по нарастающей барабанить как старый советский холодильник. Все вокруг: лицо доктора, стены, запахи, звуки — начало закручиваться в одну бурлящую спираль, и эта спираль, словно смерч, подхватила Антоху и выбросила его с больничной койки в уютную тёплую кровать на севере Москвы.
Часы на стене показывали без четверти четыре. За окном осторожно занимался рассвет, и первые ранние птицы уже разносили своим радостным щебетанием эту тихую весть: новый день, новое утро, новая жизнь. Рядом ворочалась жена. Кот мурлыкал на подушке. Антоха лежал неподвижно и слушал свое дыхание. Его онемевшие пальцы по-прежнему сжимали матрас, а обветренные губы повторяли как мантру — есть жизнь, есть жизнь, есть…
