Валерий Шубинский — о том, почему мы не помним текстов Дениса Давыдова, но все равно его любим, как он геройствовал, трикстерничал и высмеивал либералов, как русская поэзия осмысляет войну и нужно ли поэтам что-то делать, когда литературу на их глазах превращают в идеологическое орудие.
Денис Давыдов известен большинству
прежде всего не стихами и не деталями биографии, а как человек-образ — буян,
сорвиголова, удалой вояка. Почему в случае именно этого поэта одного только
имиджа достаточно, чтобы априорно нравиться?
Мифологическое сознание, которое очень архаично, во все времена поэтизировало
храброго и удалого мачо. При этом еще желательно, чтобы он был весельчаком и
нарушал правила. Он может быть «благородным разбойником» вроде Робин Гуда или,
не знаю, Бени Крика, или мятежником, вроде Стеньки Разина.
А если он воин, служащий государству, то он должен служить на каком-то особом
положении или в каких-то особых частях, которым закон не писан. Или это должна
быть какая-то особая «неправильная» война, в которой возможны персонажи вроде
Чапаева, Котовского или Панчо Вильи.
Гусары — это были такие особенные не совсем уставные военные люди, которым
можно пьянствовать, хулиганить, драться на дуэлях, вольно относиться к
приказам, потому что зато они все невероятные храбрецы и их всех скоро убьют.
Причем это травестируется тем же массовым сознанием, потому что кто любимые
герои анекдотов нашей стране? — Чапаев и гусар поручик Ржевский. Который, по
словам драматурга Гладкова, «весь вышел» из стихотворения Давыдова «Решительный
вечер»:
Каким Давыдов был на самом деле и зачем он такой образ себе придумывал?
Он был ценимым профессионалами поэтом и не просто героем, а заслуженным военачальником.
К тому же — вполне серьезным военным писателем и мемуаристом. Когда он
воспевает рубак, которым интересна только водка и которые презирают умников,
читающих Жомини (тоже крупный военный теоретик), — это условность, которую все
понимали.
В 1807 году под Вольфсдорфом Давыдов в одиночку бросился на французский
отряд, обманом заставил их поверить, что за ним идет целая кавалерия, и взял в
плен французского офицера. Какие еще бесшабашные поступки он совершал — и на
войне, и в мирное время? Правда ли, что в том же году он пробрался на встречу
Александра I и Наполеона — и что его за это чуть было не убили?
Он был в Тильзите по службе и написал очень интересные мемуары о том, как
вели себя Александр и Наполеон, как были одеты, как ходили по городу, посещали
музеи, как все это воспринимали в армии. Но переговоров как таковых он не
видел. А боевую удаль проявлял, отличался, но хороших военных было много.
Давыдов знаменит двумя вещами — стихами и организацией партизанского движения.
Там действительно было много любопытного — например, история о том как Давыдов
взял в плен отряд, посланный Наполеоном для его поимки. То есть тут он
действительно вел себя как эпический герой.
И в то же время он оставался трикстером, нарушающим порядок, переворачивающим
мир. Например, известна история о том, как он, заняв Гродно, передал управление
городу местной еврейской общине. Это было рациональным решением (потому что в
силу исторических условий в ту войну поляки в большинстве своем поддерживали
Наполеона, а польские евреи — Россию), но это было абсолютным опрокидыванием
общепринятой иерархии. Те, кто всегда были изгоями, оказались наверху.
В 1812-м отряд Давыдова постоянно попадал под огонь русских крестьян. Они
путали расшитые золотом гусарские ментики партизан с французской формой, а
дворянскую речь офицеров — с иностранной. Какой выход нашел Давыдов? Не воевать
же со своими?
Партизаны стали носить бороды и одеваться «по-мужицки», и это тоже было таким
почти карнавальным выпадением из правил: всем нельзя, а нам можно. Бороды
партизан — это то же, что усы гусар. В
какой-то момент Давыдова, уже полковником, перевели в драгунские войска, где
усов не носили, и он подал в отставку,
чтобы не сбривать усов. Император узнал и вернул его в гусары.
Не попадал ли Давыдов в опалу из-за демонстрации буйного нрава или из-за
стихов?
Из-за стихов попадал. Собственно, он же сначала был кавалергардом, и туда его
взяли по протекции, его не хотели брать, потому что у него был не
кавалергардский экстерьер — он был курносый брюнет среднего роста, а
кавалергарду полагалось быть рослым аристократичным блондином.
И как раз за стихи, точнее, за басни абстрактно-тираноборческого содержания его
потом из кавалергардов перевели в гусарский полк, а там ему понравилось. Кстати
сказать, в конце жизни он стал весьма консервативным господином, высмеивал
либералов в «Современной песне». Чаадаева высмеивал:
Ну и известна история, когда родители невесты чуть ему не отказали (уже зрелому человеку, генералу!), потому что у него была репутация пьяницы и картежника, очень сильно преувеличенная — но он сам ее создавал, в том числе стихами.
В какой момент офицер-Давыдов превратился в поэта-Давыдова?
С самого начала, он уже к двадцати годам был сложившимся поэтом. Но когда ему
было уже за тридцать и он был всероссийски знаменитым человеком, его избрали
членом Вольного общества любителей российской словесности — и он был тронут,
потому что считал себя дилетантом. А первую книгу издал, когда ему было под
пятьдесят.
Что еще он писал, кроме «гусарских» стихов? И чем в целом занимался после
войны с Наполеоном?
Он был преромантиком или ранним романтиком, опирался на традицию французской
«легкой поэзии», писал элегии, романсы, переводил с французского. Продолжал
служить, участвовал во всех войнах до подавления Польского восстания 1831 года
включительно, писал теоретические работы. Женился, имел детей. При этом в
пятьдесят лет у него был роман «на стороне», обильно отразившийся в стихах.
Чем его тексты интересны с чисто литературной точки зрения?
У него было великолепное чувство ритма, интонации, энергия стиха, то, что сейчас называют «драйвом»… Он, конечно, далеко не такой глубокий и тонкий, как Жуковский и Батюшков, но он в лучших стихах динамичнее их, после него его сверстники кажутся чуть-чуть пресноватыми.
Ведь прелесть же! Еще у него был какой-то сюрреалистический юмор. В «Современной песне» все персонажи уподобляются насекомым, это почти Олейников: «заговорщица-блоха с мухой-якобинкой».
Чем его тексты интересны с чисто литературной точки зрения?
У него было великолепное чувство ритма, интонации, энергия стиха, то, что
сейчас называют «драйвом»… Он, конечно,
далеко не такой глубокий и тонкий, как Жуковский и Батюшков, но он в
лучших стихах динамичнее их, после него его сверстники кажутся чуть-чуть
пресноватыми.
Как на эти тексты реагировали в свете? И почему они не казались его друзьям,
Пушкину и Жуковскому, слишком уж «летучими» и несерьезными?
Эта «несерьезность» была вписана в серьезную традицию. Гусарская вольность
хорошо коррелировала с романтической идеей раскрепощенной личности. Не случайно
гусарские стихи Давыдова сравнивают со студенческими песнями Николая Языкова.
Который, кстати, посвятил Давыдову два послания.
Больше всех в списке приятелей Давыдова удивляет Вальтер Скотт. Как они сошлись,
о чем общались? Что вообще за границей думали о Давыдове, переводились ли там
его стихи?
Его знали как героя наполеоновских войн, а то, что он еще и поэт, придавало ему
своеобразие. Французский поэт Антуан-Винсент Арно, узнав, что Давыдов перевел
его стихотворение, посвятил ему стихи. Вальтер Скотт? А что тут странного?
Разве Давыдов не был похож на романтических средневековых воинов-бардов из его
романов? При этом он был современником, образованным человеком, занимательным
рассказчиком.
Европейская литература Нового времени долго металась между двумя крайностями:
парадным пафосом побед и полным ужаса пацифизмом. Что принципиально иного
появилось в русской батальной лирике? Как в русской литературе эволюционировал
образ поэта-воина и отношение к войне?
Давыдов-то батальной лирики практически не писал. Он описывал гусарскую
жизнь вне боя. Батальная лирика — это «Бородино» и «Валерик» Лермонтова, и она
довольно безотрадна. Для Лермонтова, который, между прочим, как и Давыдов, был
профессиональным военным, боевая доблесть в лучшем случае достойна восхищения,
но бесполезна, потому что все зависит от Господней воли, а в худшем — вообще
бессмысленна. Сравним… ну хотя бы с великолепной, но звонкой и беспроблемной
«Атакой легкой кавалерии» Альфреда Теннисона.
Гумилев в Первую Мировую пытался создать мажорную боевую поэзию, а в итоге
написал страшного «Рабочего». Вообще традиция описания войны в русской
литературе — это мрачная беспафосная прозаизация. Причем всякой войны —
оборонительной и наступательной, справедливой и несправедливой. «Война ж совсем
не фейрверк, а просто трудная работа». Иногда осмысленная, иногда бессмысленная
и вредная.
Это все восходит к «Войне и миру», конечно. И это соответствует опыту
современного человека. Но, повторяю, Давыдов совсем о другом. Он не о войне, а
о человеческой вольности в исключительных обстоятельствах.
«Стихи о войне» зачастую — просто плохая поэзия. Нужно ли как-то бороться со
вкусами наивных читателей и заказом чиновников?
Мне кажется, надо выбирать — занимаешься
ты творчеством, то есть сложной работой со смыслами, или пропагандой. Пропаганда — это иногда
плохо, иногда нет (скажем, если это пропаганда здорового образа жизни или
реклама благотворительного фонда, или просто добросовестная реклама), но это не
имеет отношения к художественной словесности.
Хотя у всех нас есть политические симпатии и взгляды, которые тоже могут быть
материалом поэзии. Именно материалом. Все дело в том, чтобы в процессе
творчества рождались новые мысли.
Что касается военного опыта, который, увы, не иссякает, то этот новый опыт тоже
когда-нибудь станет предметом стихов и прозы — наверное, страшных, но, может, и
хороших. А вот возможна ли сейчас фигура вроде Давыдова… сомневаюсь.