Где в Петербурге собирались масоны, зачем граф Строганов устроил во дворце алхимическую лабораторию и действительно ли город зашифрован в символах тайного общества? Эксперт по туризму Мария Черепанова отделяет историю от городских легенд и составляет карту масонского Петербурга.
«Всякий
знак получает свою полноценную значимость только в контексте других знаков», —
утверждал философ Алексей Лосев, и в Петербурге это предостережение особенно
уместно. Северная столица издавна привлекает охотников за тайнами. Любой
фронтон с колоннадой или розеткой здесь мгновенно становится уликой всемирного
заговора. Туристу, вооружённому поверхностными знаниями, достаточно заметить на
Казанском соборе треугольник с глазом, чтобы немедленно вписать здание в
историю иллюминатов. Вот только такая поспешная диагностика подменяет сложную
семиотику имперского города дешёвым набором страшилок. Гораздо чаще за
таинственной эмблемой скрывалась не масонская ложа, а архитектурная мода или
придворный этикет, многие символы и вовсе наносились по инерции, безо всякого
эзотерического подтекста. Петербург не терпит упрощений и не даёт готовых ответов
— он предлагает бесконечный контекст, в котором каждый знак отсылает к другому,
и ни один из них не является окончательным.
Масонское
наследие Петербурга — это интеллектуальная история, которую писали образованные
вельможи. В своих гостиных они обсуждали каббалу, алхимию и пути морального
совершенствования. Желающих прикоснуться к этой стороне города сегодня немало.
Одни ищут подтверждение легенд, другие — подлинные артефакты, третьи хотят
просто почувствовать атмосферу тайны.
Символы, которые всех обманули
Первое,
с чем ассоциируется масонство, — это символы. На самом деле их не так много,
как принято думать, и почти все они так или иначе связаны со строительными
инструментами и геометрией. Самый узнаваемый — треугольник с глазом, известный
как Лучезарная дельта или Всевидящее око, — встречается настолько часто, что
стал визитной карточкой масонства. Чуть реже можно увидеть звезду Давида и
перекрещенные друг с другом циркуль и наугольник. И совсем редко — молоток,
уровень, отвес, мастерок, лестницу, колонны.
Из
всех масонских эмблем прочнее всего вписалась в петербургскую архитектуру
Лучезарная дельта. Не заметить её в городе можно лишь в том случае, если
намеренно стараться её проглядеть. Треугольник с расходящимися лучами и глазом
украшает фронтон Казанского собора, пьедестал Александровской колонны, здания
дворцовых храмов Царского Села. В народе верили, что глаз на соборе следит за
прохожими, а в Царском Селе он охраняет вход в подземные ходы, где будто бы
хранятся несметные сокровища тайного ордена. Массовое сознание упорно видит в
композиции неоспоримое доказательство тайного заговора, но историческая
реальность оказывается куда прозаичнее и одновременно интереснее.
Самое
раннее из известных изображений эмблемы — картина Якопо Понтормо «Ужин в
Эммаусе». Изначально художник изобразил «смесоипостасную Троицу» — три
соединённых лица Иисуса. Католическая церковь сочла образ неканоническим и
заменила его на привычный нам треугольник. Глаз внутри фигуры интерпретировался
как символ Божественного Ока из псалма Давида. В таком, христианском значении
изображение попало в Россию. Пётр Великий, увлекавшийся европейской
эмблематикой, издал сборники символов, которые стали настольными книгами для
зодчих. Возводя православные храмы в новой столице, архитекторы использовали
треугольник с глазом как совершенно обычный символ Святой Троицы, безо всякого
магического подтекста. К слову, к тому моменту, когда Петербург стал активно
застраиваться, спекулятивного масонства в России ещё не существовало, да и в
Европе оно только зарождалось. Так что никакого тайного заговора за этим знаком
не стояло — лишь иконографическая традиция, пришедшая из Европы через
петровские реформы.
Но
интересно другое. Символ на Казанском соборе масонству не принадлежит, а вот
те, кто его строил, — вполне. Здание возводилось по личному приказу масона
Павла I, строил его масон Андрей Воронихин, расписывал масон Владимир
Боровиковский, а вёл надзор масон граф Александр Строганов. Кстати, от
грандиозного замысла Воронихина до нас дошла лишь половина. По его проекту
собор должны были окружать две колоннады — с северной и южной стороны, образуя
в плане гигантские «песочные часы». Вторую колоннаду так и не построили, но
некоторые исследователи считают, что эта форма появилась в чертежах не случайно:
«песочные часы» были важным масонским символом. Да и сам факт того, что в
народе собор прозвали «Храминой масонской», лишь подливает масла в огонь этих
слухов.
Следующая
мишень для искателей тайн — циркуль и наугольник. Их можно увидеть на фасаде
Академии художеств и на доме архитектора Виктора Шрётера на набережной Мойки.
Владельца дома упорно называют вольным каменщиком, хотя на самом деле Шрётер
был учредителем Петербургского общества архитекторов. Оно появилось в 1870-х,
когда масонство в России уже давно было под запретом. А циркуль с наугольником
в архитектурном декоре XVIII–XIX веков были не более чем символом зодчества как
такового, а вовсе не тайным посланием братьев.
Отдельного
разбора заслуживает миф о масонском плане застройки города. Конспирологи
указывают на так называемый «Невский трезубец» — неофициальное название трёх
главных магистралей (Невский проспект, Гороховая улица и Вознесенский
проспект), расходящихся от башни здания Главного адмиралтейства. Легенда
гласит, что авторами плана перестройки были именно масоны, ведь треугольник для
них — «особый символ, означающий камень иерусалимского храма». Якобы братья
решили заложить треугольный камень в основание города, чтобы он стоял на таком
мистическом фундаменте.
Но
на самом деле трёхлучевая планировка была разработана в эпоху Анны Иоанновны
после масштабного пожара 1736–1737 годов, который уничтожил множество
деревянных построек. Единственными масонами в городе на тот момент в лучшем
случае были несколько англичан, не имевших никакого отношения к перестройке
района. Стремясь не допустить повторения огненной катастрофы, архитектор Пётр
Еропкин, возглавивший Комиссию о Санкт-Петербургском строении, предложил застраивать
левый берег Невы по системе «трёх лучей». Вместо хаотичных деревянных
кварталов, которые горели как спички, из центра города должны были расходиться
три широкие магистрали — своего рода противопожарные разрывы, через которые
огонь не мог перекинуться.
Алхимические лаборатории под маской парадных залов
Масонство
высших степеней неразрывно связано с алхимией. Братья искали не столько
буквальное превращение свинца в золото, сколько философскую трансмутацию
человека. И по сей день в Северной столице сохранились места, где столетия
назад эти идеи проверялись на практике.
В
Строгановском дворце за потайной дверью, искусно замаскированной под обычное
зеркало, располагался алхимический кабинет графа Александра Сергеевича
Строганова. Современники описывали помещение так: посетитель, пройдя между
столами с бюстами философов, оказывался в сводчатой лаборатории. Посреди неё
возвышался атанор — главный инструмент любой алхимической лаборатории, печь
особой конструкции, которая позволяла долго поддерживать постоянную
температуру, необходимую для «Великого Делания». Над печью был установлен
колпак-рефлектор, который поддерживали восемь «бронзовых мумий» — мужские и
женские фигуры в египетском стиле. Стены украшали рельефные имитации иероглифов
и изображение летящего солнечного диска. Здесь, в тишине парадной анфилады
Невского проспекта, граф ставил эксперименты, стремясь постичь тайны природы и
создать философский камень — легендарное вещество, способное превращать любой
металл в золото и даровать бессмертие. Поговаривали также, что Строганов
пытался создать гомункула — искусственное живое существо.
Михайловский
замок к тому времени уже успел обрасти мрачной славой. Построенный Павлом I как
неприступная резиденция, он стал местом его гибели, а после смерти императора
быстро опустел и превратился в здание, где располагались казённые учреждения.
Пустующие залы, сумрачные переходы и репутация проклятого места привлекали тех,
кто искал в этих стенах нечто большее, чем просто историю. И в 1810-х годах
здесь действительно забил ключ мистической жизни Петербурга.
Центром
притяжения стала Екатерина Филипповна Татаринова, вдова полковника, урождённая
Буксгевден. После смерти мужа она увлеклась хлыстовскими радениями, а в 1817
году перешла из лютеранства в православие и, как ей казалось, обрела дар
пророчества. Вскоре вокруг неё сложился кружок, который современники называли
то «духовным союзом», то «хлыстовским кораблём». Собрания проходили в одном из
залов Михайловского замка, который по желанию Татариновой специально оформили
для этих встреч. Выдающийся художник и участник кружка Владимир Боровиковский
украсил стены картинами религиозного содержания. На радениях читали Священное
Писание, пели церковные и хлыстовские песни, кружились в экстазе, а доведённые
до исступления пророки — музыкант Фёдоров, некая Лукерья и другие — произносили
пророчества. И всё это происходило не в тайном подвале, а почти на виду у всего
города.
В
кружок входили люди самых разных чинов и званий. Среди постоянных посетителей
были министр духовных дел и народного просвещения князь Александр Голицын,
гофмейстер Родион Кошелев, вице-президент Академии художеств Александр Лабзин —
известный масон, основатель ложи «Умирающий сфинкс», а также художник
Боровиковский и сенатор Иван Лопухин. Сам император Александр I благоволил к
Татариновой и позволял собраниям проходить свободно и гласно. Однако в 1822
году вышел рескрипт о запрещении тайных обществ, а замок было решено передать
Инженерному училищу. Татаринову выселили, и её кружок ещё двенадцать лет собирался
за городом, у Московской заставы, пока в 1837 году правительство окончательно
не закрыло общество, а саму основательницу не сослали в монастырь.
Другая
неоднозначная локация — Башня грифонов во дворе аптеки Пеля на Васильевском
острове. У этой истории есть и документальная основа, и городская молва, и
арт-интервенция, которая окончательно запутала следы. Городская молва гласит,
что Пель был не просто аптекарем, а потомственным алхимиком. По ночам он
поднимался в башню, чтобы варить эликсир бессмертия вместе со своими верными
помощниками и охранниками — невидимыми грифонами. Якобы именно они защищали его
секретную лабораторию и алхимические тайны. С той же башней связывают и
загадочные цифры на кирпичах — в народе верили, что это зашифрованный код вселенной
или сакральные знаки, оставленные самим алхимиком. На самом деле никаких
грифонов, конечно, не было. Башня служила вентиляционной трубой для химической
лаборатории Пеля — он действительно занимался фармацевтикой и разрабатывал
препараты, которые продавались по всему миру. А цифры на кирпичах появились
лишь в 1994 году, когда художник Алексей Кострома нанёс их на кладку, чтобы
спасти здание от сноса.
Акустика потустороннего
Некоторые
петербургские здания считаются масонскими вовсе не из-за тайных ритуалов, а
из-за акустики. Необычное эхо или странное распространение звука принимали за
знак потустороннего, и так рождались легенды, которые живут до сих пор.
Благодаря акустике свою мистическую славу получила Ротонда на Гороховой улице.
Если вы встанете у одной стены, а ваш спутник — у противоположной, и он
прошепчет что‑то в стену, то из-за особенностей конструкции звук прозвучит
прямо у вашего уха.
Мистики
утверждают, что именно здесь граф Андрей Зубов устроил масонскую ложу, а под
ротондой оборудовал помещение для тайных посвящений и ритуалов. Согласно
другому поверью, само здание будто бы стоит на нулевом меридиане и вокруг него
есть ещё шесть ротонд, образующих перевёрнутую звезду. Уже тогда дом начал
обрастать недоброй славой, и в 1990-х годах кто-то решил закрепить этот образ,
начертав на своде цитату из Данте: «Оставь надежду, всяк сюда входящий», что
только добавило ему популярности.
Впрочем,
историки не находят подтверждений этим слухам. Ни купец Савва Яковлев,
заказавший строительство, ни архитектор к масонскому братству не принадлежали.
Да и люк в центре ротонды, который якобы вёл в подземные лабиринты, на самом
деле оказался обычным погребом глубиной три метра.
Схожая
история — но уже с документальным масонским следом — связана с
Елагиноостровским дворцом. Его первый владелец, Иван Перфильевич Елагин, был не
просто обер-гофмейстером, а родоначальником масонства в России и основателем
нескольких лож. По легенде, под Елагиноостровским дворцом расходятся
невообразимые лабиринты и потайные ходы, которые служили для масонских встреч и
посвящений новых членов в общество вольных каменщиков. Здесь же он принимал
знаменитого графа Калиостро, который в 1779 году приехал в Петербург и поражал
публику магическими сеансами, исцелениями и превращением металлов в золото.
Екатерина Великая терпела авантюриста до тех пор, пока не разразился скандал,
всколыхнувший весь город. Калиостро взялся исцелить безнадёжно больного сына
князя Гагарина, забрал ребёнка к себе и через две недели вернул его родителям
совершенно здоровым. Однако мать заподозрила неладное, ей показалось, что это
не её сын. Когда началось дознание, Калиостро признался, что ребёнок умер, и
он, желая отсрочить горе матери, купил у крестьянина другого младенца. Эта
история, вкупе с увлечением фаворита императрицы князя Потёмкина женой
Калиостро, стала последней каплей, паре пришлось бежать из России. Но их дружба
с Елагиным породила одну из легенд дворца о том, что дух Калиостро до сих пор
обитает в его стенах и по ночам появляется в зеркалах Овального зала.
Однако
главная мистическая точка дворца — Павильон под флагом, небольшое строение в
форме ротонды. Во время реставрации в 2001–2002 годах там обнаружили подвал
высотой чуть больше человеческого роста с двумя печами. Исторические документы
об их назначении умалчивают, но, учитывая форму павильона и увлечения Елагина,
это место выглядит куда более реальным кандидатом для эзотерических практик,
чем забетонированный погреб на Гороховой.
Искусство читать город
Петербург перенасыщен масонским фантомом.
Его фасады — тест на доверчивость, и большинство его проваливает с первой же
попытки. Увидел треугольник — значит, заговор, заметил циркуль — значит, ложа.
В этом море символов проще утонуть, чем отыскать дно, и город, кажется, только
посмеивается над нашими попытками сложить из его деталей единую картину. Потому
что картина эта — мираж. Масоны здесь, конечно, были, но след их остался в идеях,
которые они обсуждали за закрытыми дверями, в книгах, которые читали, в спорах
о каббале и алхимии, которые кипели в гостиных. И если научиться видеть не
отдельные эмблемы, а контекст, в котором они существовали, оказывается, что
масонского следа в камне почти нет, зато он отчётливо читается в биографиях
архитекторов, заказчиков и художников. Город становится понятнее, когда
перестаёшь искать в нём шифры и начинаешь замечать людей, которые эти здания
строили и украшали.