Язвительная комедия о хороших манерах и острая пьеса о морали, где искусный манипулятор и идеальная жертва меняются местами. «Сноб» публикует фрагмент из романа, вышедшего в «Подписных изданиях» в переводе Шаши Мартыновой.
Очередное письмо от матери Надин получила, когда готовила близнецам завтрак. С привычным унынием вскрыла она его, ожидая от миссис Блант очередного сдержанного признания в безысходности. Все подобные жалобные послания матери действовали на нее гнетуще и портили настроение на весь день, поэтому ожидала она их без всякой радости.
«Как ты? Как дети?» — писала миссис Блант. То был привычный зачин, и Надин он казался разновидностью обвинения. Она отложила письмо и взяться за него вновь смогла заставить себя лишь после того, как близнецы ушли в школу.
«Я познакомилась с замечательнейшим человеком, которого зовут Корриган, — писала мать. — Он инвалид, но очень мужественен, не позволяет своей немощи сломить себя и посвятил жизнь помощи другим».
Надин терялась в догадках, как ее матери вообще удалось познакомиться с этим отважным калекой. Насколько ей было известно, миссис Блант почти не покидала дом, если не считать посещений кладбища. Поэтому новое мамино знакомство показалось ей чем-то ошеломительным.
«Встреча с ним совершенно изменила мое умонастроение», — продолжала письмо миссис Блант.
Он помог мне осознать, что с тех пор, как не стало твоего отца, я свела всю свою жизнь к себе самой. Сейчас я предпринимаю всевозможные энергичные шаги к тому,
чтобы все это изменить. Я собираюсь с головой погрузиться в благотворительную деятельность. Ты всегда советовала мне этим заняться — и ты была права. Но,
наверное, раньше я просто не была к такому готова. Теперь же я вдруг чувствую в себе необычайную силу и планирую целиком посвятить себя инвалидам. Для них нужно сделать столько всего. Корриган меня в этом убедил.
Вот еще что ты, полагаю, будешь рада узнать: я решила заняться садом — привести его в порядок и полностью оживить. Я уже приступила к этому проекту, и он приносит мне огромное удовольствие. Я намерена обустроить сад совсем отлично от того, что когда-то создавали мы с твоим отцом. Сейчас я хочу сосредоточиться на сельскохозяйственных культурах и намерена вести все дело как коммерческое предприятие. Я буду продавать выращенные фрукты и овощи, а вырученные деньги направлять в разные благотворительные организации. Со мной случилось нечто чудесное. Я до сих пор не могу поверить в свое счастье. На прошлой неделе выставили на продажу пятнадцать акров очень плодородной земли, непосредственно примыкающей к моим владениям. Я съездила в Солсбери к мистеру Хиксу и поручила ему сделать ставку от моего имени.
Эти новые акры вместе с теми, что уже принадлежат мне, дадут в сумме очень обширный участок, и, уверена, я смогу сделать с ним нечто волнующее.
Ты помнишь мистера Пиблза, милого старикана, который держит большое овощное хозяйство в Кум-Эбботе? У него есть сын по имени Уильям — превосходный садовод с большим опытом в выращивании фруктов и овощей. Я наняла его вчера, теперь он работает у меня управляющим и будет руководить работниками, которых я намереваюсь привлечь, чтобы привести сад в порядок. Считаю, это было блестящее решение — нанять его, поскольку советы профессионалов очень важны.
Словом, меня все это очень воодушевляет, и я надеюсь, ты приедешь посмотреть на новый сад, как только дело к тому приблизится.
Со всей любовью к близнецам и с любовью к тебе.
МАМОЧКА
Надин это письмо ошеломило. В нем звучала неведомая доселе уверенность — и ни следа того уныния, какое обычно так угнетало Надин. Ее изумило уже одно то, что мать осмелилась поехать в Солсбери к своему юристу. Но сама мысль о том, что миссис Блант теперь разъезжает по округе, скупая угодья и энергично берясь за крупное коммерческое предприятие, Надин по душе не пришлась вовсе.
Она пыталась переварить неожиданное содержание материна письма, и тут в кухню вошел Джастин. Он подсел к сосновому кухонному столу, за которым они завтракали, и принялся читать газеты с видом человека, который спокойно ждет, когда ему подадут еду в ресторане.
Надин сварила ему кофе и поджарила яичницу.
— Надеюсь, ты не забыла, дорогая, — сказал он. — Я на сегодняшний ужин пригласил Крикстоунов.
Надин не забыла. Она уже решила подать мусс из авокадо, затем куриное рагу с фенхелем, вином и сливками. Десерт еще не придумала, но собиралась решить
позже, что Крикстоуны получат на сладкое. «До чего же бессмысленно готовить для этих богатых молодых откормленных парочек», — думала она.
Желания рассказывать Джастину о письме матери у Надин не было никакого. Она боялась, что он не усмотрит в нем ничего удивительного. Скорее всего, сухо заметит, что всегда знал — в ее матери есть огромный внутренний потенциал.
Убирая со стола чашки и тарелки, Надин не переставала думать о письме. Миссис Блант призналась в нем, что в последние годы она свела жизнь к себе самой. «Не то чтоб я сводила все к себе, — думала Надин. — Я свожу все к кому-то другому, а это, возможно,
едва ли не хуже».
Она отправилась прибраться в спальне у близнецов. Теперь то была единственная комната в доме, которая Надин нравилась. В ней по-прежнему ощущалось волшебство — во всех этих детских вещицах. Ей приятны были яркие плакаты на стенах. Ее радовали мальчишеские книги о футболе, их танки, пулеметы и роботы. То, как небрежно мальчишки обращались со своими вещами, вечно диссонировало с ее чувством порядка,
но она способна была им это простить: пол их комнаты всегда походил на поле сражения, а Надин нравилось воображать себя Флоренс Найтингейл — она осторожно прокладывала путь по миниатюрному побоищу из разбросанных солдатиков, покалеченных машинок и растоптанного высокотехнологичного вооружения.
По утрам Надин иногда забиралась в постель кого-то из сыновей и просто лежала. Ей было тепло, и она, кутаясь в их швейцарские пуховые одеяла, чувствовала себя запретно защищенной. Ей нравился запах их подушек и смятых пижам. Лежа там, словно бы прячась от всех житейских тягот, в окружении игрушек, она, будто облеченная в атрибуты их детства, тем самым возвращала себе что-то приятное из своего собственного.
Сегодня Надин с раздражением отогнала от себя соблазн зарыться под одеяло и понежиться в иллюзии безопасности, которую дарили ей постели близнецов. Письмо матери ее сильно встревожило, и она понимала, что должна осмыслить его последствия, а не играться в детские игры, убегая от взрослой ответственности.
Перфекционизм Надин часто вынуждал ее мешкать, и она откладывала необходимые действия, ожидая идеально подходящего мгновения. Когда б ни оглядывала она свое отражение в зеркале, ей никогда не удавалось принять это лицо как настоящее. В мыслях Надин машинально подменяла собственный облик неким улучшенным — таким, какой, надеялась она, будет существовать в воображаемом будущем, когда волосы у нее окажутся лучше подстрижены или помыты, когда она похудеет или поправится, или сядет на какую-нибудь диету, от которой у нее улучшится кожа.
Точно так же, как избегала она видеть в зеркале действительность своего нынешнего лица, невольно подменяя его более совершенным образом, который, как Надин надеялась, проявится позже, она убеждала себя, что время обращаться к миссис Блант за помощью пока еще не пришло; при этом она продолжала верить, что рано или поздно их отношения с матерью неким чудом наладятся и однажды между ними установятся
близость и взаимопонимание, при которых мысли Надин о том, что брать у матери деньги — унизительно и мерзко, покажутся пустыми и глупыми.
Полковник в своем завещании не оставил Надин ничего. Все, чем владел, он завещал жене. Он поступил так не из враждебности к дочери. Он всегда питал столь безграничное доверие к щедрости супруги, что принимал как само собой разумеющееся: та о Надин сообразно позаботится.
Пусть отец и не намеревался лишать ее наследства, Надин условиями его завещания была глубоко уязвлена и в душе ощущала себя обделенной. В ее ожесточенном нежелании брать у матери деньги присутствовал элемент детского упрямства. Раз отец не проявил к ее индивидуальности достаточного уважения, чтобы оставить лично ей хоть какую-то часть денег, она предпочитала покарать себя, лишь бы не оказаться в унизительном положении человека, принимающего финансовую помощь, которая косвенно все равно исходила от отца. Мысль о том, чтобы принять хоть часть отцовских денег как подарок от матери, была ей отвратительна, поскольку в этом Надин видела воплощение самого факта отцовского отвержения.
После смерти Полковника миссис Блант спросила дочь, нужна ли ей финансовая помощь, и Надин колючим тоном напомнила, что Джастин получает хорошую зарплату и располагает достаточными активами. Посоветовала матери оставить наследство Полковника на собственные нужды. Миссис Блант в вопросах своих и чужих финансов разбиралась плоховато и покорно приняла тот факт, что Надин в деньгах не нуждается. Ее озадачило, почему дочь так явно недовольна ее предложением. Миссис Блант была с детства воспитана относиться к разговорам о деньгах как к вульгарным. В своей простоте она решила: дочь одергивает ее за то, что мать столь грубо затронула неприличную тему. В те дни, когда миссис Блант была совершенно поглощена утратой Полковника, если бы Надин затребовала у нее все имеющееся состояние, миссис Блант, скорее всего, отдала бы. Но поскольку Надин, судя по всему, не желала никакой помощи, миссис Блант просто приняла это как данность, без какого-либо эмоционального вовлечения.
В те недели, что последовали сразу за смертью Полковника, миссис Блант была убеждена, что осталась без гроша, и впала в панику, но Надин неправильно истолковала причины материного беспокойства. Миссис Блант вовсе не боялась угрозы своему материальному существованию. Она страдала от эмоциональной нищеты, которая затем преобразовалась в ужас перед бедностью. В некоем извращенном смысле ей хотелось ощутить себя разоренной экономически. В ту пору, если бы ей пришлось спать, как бродяге, в канаве, она чуть ли не приветствовала бы эту участь. Ей бы тогда удалось примирить внешнее положение с глубинным своим чувством: ее лишили всего, что имело хоть какую-то ценность.
Прибирая в комнате близнецов, Надин осознала, что необходимо немедленно разобраться, почему письмо матери кажется ей столь угрожающим. В самом начале замужества Надин устраивало жить за счет Джастина, а не брать денег у матери было психологической роскошью. Но теперь, когда Надин получила это письмо с новостями о том, что у ее матери открылась неожиданная страсть к благотворительным делам, пришлось задаться вопросом, почему эти вести кажутся Надин столь зловещими и тревожными.
В последнее время, поскольку брак все больше казался ей тюрьмой, Надин жила мечтой о том, что однажды сможет из него вырваться.
Письмо миссис Блант разрушило эту мечту: из его содержания Надин сразу поняла, что, возможно, вскоре ей придется от нее отказаться. Она внезапно осознала, до чего глупой была, когда, преисполненная гордости и высокомерия, отвергла предложение о финансовой помощи, когда миссис Блант его сделала.
Теперь, когда миссис Блант, по-видимому, нашла множество иных способов потратить свои деньги, предполагать, будто пришла пора потянуться к материному кошельку, Надин уже не могла. Она слишком долго это откладывала. Теперь ее положение выглядело бы отвратительно, реши она вступить в алчное соперничество с легионом достойных личностей в инвалидных колясках. Чем больше она думала об этом, тем яснее понимала: поскольку теперь инвалиды стали ее главными экономическими соперниками, совесть не позволит ей бороться — придется смириться и принять поражение.
«Я обязана помнить, до чего мне повезло — у меня есть Джастин, который меня содержит, — подумала Надин. — Клянчить деньги у матери меня никто не принуждает. У нее самой деньги есть лишь потому, что она получила их от мужа. А у меня свой муж…» Она поняла, что вновь надела привычную маску гордого самообладания, а эта маска уже не могла произвести впечатления даже на нее саму, поскольку теперь она надевала ее ради себя одной.
Надин глянула в окно: лондонское небо смотрелось пасмурным и серым, как бетон, — точно таким виделось и ее будущее. Мысль о том, что на ужин явятся Крикстоуны,
Надин удручала. Ничего плохого в Крикстоунах не было. Но они ей не особенно нравились, а им не особенно нравилась Надин. Она толком не нравилась никому из друзей Джастина. Надин так старалась им понравиться, что у нее это неизменно не выходило. Томми Крикстоун был юрисконсультом где-то в правительстве, и Джастину с ним было занятно: Томми всегда приносил с собой свежие политические сплетни. Его жена Валери была модельером. Джастину она нравилась, поскольку безобидно, однако лестно с ним флиртовала. «Друзья Джастина видят во мне кухонный лифт, — дума-
ла Надин. — Боюсь, они правы. Я похожа на эти бездушные предметы мебели, которые ставят на обеденные столы. Крутишь их, и они подают тебе соль, перец, сахар.
У американцев они называются „ленивая Сьюзен“».
Надин бы хотела, чтобы ее жизнь казалась ей такой же многообещающей, какой, по-видимому, миссис Блант теперь казалась ее жизнь. Надин чувствовала, что у них с матерью возникли некие нездоровые качели. Миссис Блант взлетала все выше, а ее дочери оставалось лишь лететь вниз. Надин понимала, что должна постараться не завидовать новообретенному счастью матери, а, наоборот, радоваться тому, что миссис Блант получает столько удовольствия, осыпая инвалидов деньгами.
Приняв это решение — бороться с мелочными мыслями, как только они появятся, — Надин отправилась измельчать в блендере авокадо для Крикстоунов.